СССР могла спасти только Советская власть

 

К 35-летию августа 1991-го: буржуазная контрреволюция, отказ ГКЧП от власти и урок технокоммунизма

В августе 1991 года я была за ГКЧП. Спустя тридцать пять лет я не отказываюсь от этого выбора, но считаю необходимым точнее определить его содержание. Поддержка ГКЧП для меня не означала одобрения юридической фикции о болезни Горбачёва, бездействия перед лицом политического противника или применения насилия вне закона. Я поддерживала необходимость сохранить Советский Союз, остановить разрушение единого государства и общего хозяйственного пространства, защитить общественную собственность, предотвратить рост националистического насилия и не допустить превращения союзных республик в объекты передела между местными элитами и внешними центрами силы.

Сама постановка вопроса о чрезвычайных мерах была основательной. К лету 1991 года речь шла уже не о споре между отдельными руководителями и не о выборе между несколькими вариантами реформ СССР. Внутри страны  уже сформировался собственный капиталистический класс. Он уже обладал юридическим титулом собственника, капиталом, частными и кооперативными структурами, банковскими связями, доступом к внешней торговле, контролем над дефицитными ресурсами и возможностью присваивать результаты общественного труда. Его составляли организованная преступность и титулованные  лидеры криминального мира,  открытые  предприниматели, спекулятивный кооперативный капитал, банковские и торговые посредники, директора, превращавшие управление государственными предприятиями в их фактическое распоряжение  имуществом,  та часть партийно-государственной и республиканской номенклатуры, которая выражала интересы зародившегося капитала, которая коррупционным путём обменивала административную и политическую  власть на капитал. Кооперативы массово создавались при государственных предприятиях, пользовались их фондами, сырьём и инфраструктурой; через них и совместные предприятия общественные ресурсы выводились в частный оборот, а легализованный частный сектор сращивался с теневой экономикой, коррупцией и организованной преступностью.

Изменился не только политический язык — изменялся сам базис советского общества. Внутри формально общественной экономики возник и окреп капиталистический уклад, основанный на частном присвоении прибыли, торговом и финансовом посредничестве, спекуляции, теневом капитале и фактическом захвате контроля над государственными активами. Вслед за базисом перестраивалась надстройка. Государственные и правовые институты всё чаще обслуживали не сохранение общественной собственности, а её предстоящий раздел. Под лозунгами демократии, суверенитета и национального возрождения к власти в республиках продвигались силы  новой буржуазии, теневого капитала и выразителем их интересов националистической интеллигенции. Национализм в этих условиях был не просто заблуждением или вспышкой некой исторической памяти. Он становился политической формой раздела общего государства и общенародной собственности между формировавшимися республиканскими правящими классами: объявить территорию «суверенной» означало получить исключительное право распоряжаться находившимися на ней предприятиями, землёй, недрами, инфраструктурой и трудом населения.

Разрушение союзной власти одновременно открывало пространство для вооружённой контрреволюции. В разных республиках возникали параллельные силовые структуры и незаконные вооружённые отряды — ультранационалистические, сепаратистские, криминальные и религиозно-фундаменталистские; в части движений открыто возрождались неонацистские и коллаборационистские традиции. Радикальные группировки захватывали административные здания, узлы связи и оружие, создавали собственные органы принуждения, нападали на военнослужащих, захватывали их в заложники, нападали на работников союзных учреждений, коммунистов, интернационалистов и обычных людей, отказывавшихся подчиняться сепаратистской власти. В Баку радикальные участники Народного фронта захватывали государственные здания, а в Армении действовали десятки вооружённых формирований, одно из которых совершило убийства, включая убийство депутата. Это уже не было обычной парламентской борьбой или мирным национальным движением.

Однако за несколько лет до этого начался силовой и криминальный захват экономики. Предприятия выводились из-под союзного управления решениями республиканских властей, передавались под фактический контроль директоров и связанных с ними кооперативов, использовались для вывода сырья, товаров и валютной выручки. Криминальные группы проникали в торговлю, банковскую систему и управление производством. Общественное имущество ещё формально принадлежало народу, но уже становилось добычей тех, кто контролировал административную подпись, банковский счёт, экспортную лицензию, склад, транспорт или вооружённую группу. Будущая приватизация подготавливалась не свободной конкуренцией и не созданием новой собственности, а присвоением собственности, уже созданной трудом советского народа.

То, что до сих пор обезличенно называют «межнациональными столкновениями», в действительности уже принимало форму погромов, убийств, изгнания людей по национальному признаку, уничтожения их жилья и захвата имущества. Антиармянские погромы в Сумгаите и Баку сопровождались убийствами, массовыми ранениями, угрозами и принудительным исходом армянского населения. Ещё до ликвидации СССР сотни тысяч армян и азербайджанцев были изгнаны из мест своего проживания. В отношении русских и русскоязычных в ряде республик таких как Азербайджан, Грузия, Таджикистан, Туркмения начались этнические чистки, геноцид; на Украине, в Молдавии, Прибалтике прокатились «прицельные» убийства местных лидеров профсоюзов, коммунистов, спланированные нападения на детей русскоязычных,  угрозы, вытеснение из государственных учреждений и давление с целью отъезда; после разрушения Союза этот процесс превратился в массовый исход. Прятать всё это за выражениями «рост национального самосознания» или «сложная миграционная ситуация» — значит сознательно скрывать геноцид. Это было  массовое геноцидальное насилие. Точная уголовно-правовая квалификация геноцида должна устанавливаться применительно к конкретным организаторам и эпизодам, но отсутствие единого международного приговора не отменяет реальности убийств и изгнания людей именно по национальному признаку.

Происходившее было физической атакой не только на русских, армян или представителей других преследуемых национальностей. Это была атака на советский народ как многонациональную политическую и историческую общность, на коммунистов, на общественную собственность, на союзные учреждения, на армию и на саму возможность совместного социалистического существования. Раздел государства, передел собственности, приход националистов к власти, деятельность незаконных вооружённых формирований, погромы и криминальный захват предприятий являлись не разрозненными кризисами, а сторонами единого процесса буржуазно-националистической контрреволюции.

Поэтому вопрос о чрезвычайных мерах ставился не ради сохранения неподвижного административного порядка и не ради защиты должностей отдельных руководителей. Речь шла о необходимости остановить уже начавшийся насильственный передел страны, разоружить незаконные формирования, защитить граждан от этнического террора, пресечь захват общественной собственности и восстановить действие союзной Конституции. Ошибка ГКЧП состояла не в том, что он увидел эту угрозу, а в том, что, столкнувшись с организованным классовым и вооружённым наступлением, сам не сумел организовать рабочий класс, трудовые коллективы и Советы в политическую силу, способную защитить собственное государство.

Однако ГКЧП, верно распознав угрозу, ошибся в главном: он не понял, кто именно должен был стать субъектом защиты Советского Союза. СССР нельзя было спасти силами одного государственного аппарата. Его можно было защищать только как государство трудящихся — через закон, Советы, трудовые коллективы, классовую организацию и ясный проект будущего.

Государственный кризис был политической формой буржуазной контрреволюции

К концу 1980-х годов в СССР происходил не отвлечённый «кризис общественных отношений» и не простой конфликт между сторонниками разных вариантов реформ. В стране шла буржуазная контрреволюция, содержанием которой было уничтожение общественной собственности, отстранение рабочего класса от власти и превращение государственного управления в механизм первоначального накопления капитала.

 К концу перестройки в СССР уже сформировалась буржуазия с полноценной политической властью на уровне  республик.

Эта буржуазия не создала новых производительных сил. Она возникла преимущественно посредством присвоения уже произведённого общественного богатства. Её первоначальным капиталом становились не результаты индивидуального предпринимательского труда, а государственные фонды, бюджетные средства, сырьё, экспортные лицензии, банковские кредиты, дефицитные товары, административные связи и контроль над общественными предприятиями.

Государственная собственность ещё сохранялась юридически, но внутри неё уже развивались отношения частного присвоения. Общественная форма всё больше превращалась в оболочку, под которой отдельные группы распоряжались продукцией, финансовыми потоками и средствами производства в собственных интересах. Управляющий государственным имуществом подготавливался стать его собственником. Посредник между предприятиями присваивал часть созданной ими стоимости. Теневая экономика выходила из подполья и соединялась с государственным аппаратом. Криминальный капитал легализовался, а административная власть капитализировалась.

Это и было изменением экономического базиса.

Базис не изменяется только после принятия закона о частной собственности. Он начинает изменяться тогда, когда в общественном производстве возникает и укрепляется новый способ присвоения. К 1991 году капиталистические отношения уже развивались внутри формально социалистической экономики, разрушая её изнутри. Производство всё чаще подчинялось не общественному плану и не удовлетворению общих потребностей, а извлечению частного дохода, коммерческому посредничеству, спекуляции и борьбе за контроль над товарными и финансовыми потоками.

Вместе с базисом изменялась и надстройка.

Государство, право, средства массовой информации, республиканские органы власти и значительная часть политических институтов всё более открыто обслуживали становление нового господствующего класса. Законы и административные решения создавали каналы для частного присвоения общественных ресурсов. Буржуазная идеология объявляла общественную собственность «ничейной», планирование — заведомо неэффективным, рабочий класс — устаревшей категорией, а превращение меньшинства в собственников созданного всем народом богатства — освобождением и реформой.

Антикоммунизм был необходим новой буржуазии не как отвлечённое мировоззрение. Он служил идеологическим оправданием передела собственности. Пока сохранялась идея, что фабрики, земля, недра, транспорт и энергетика принадлежат народу, их частное присвоение неизбежно выглядело хищением. Поэтому следовало сначала доказать, что общественной собственности в действительности не существует, что народ не является собственником, что вся советская история была ошибкой, а затем представить захват общенародного имущества как восстановление «естественного порядка».

Национализм выполнял ту же классовую функцию на уровне союзных республик.

Республиканской номенклатуре и складывавшейся местной буржуазии было недостаточно контролировать часть союзного аппарата. Для завершения превращения власти в собственность им требовались отдельные государства. Провозглашение суверенитета давало возможность объявить союзные предприятия, землю, недра, порты, энергетику и инфраструктуру «национальным достоянием» республики, вывести их из общенародной собственности, а затем передать под контроль местного правящего класса.

Поэтому националистические движения нельзя рассматривать как стихийное выражение культурных или языковых требований. В конкретных условиях 1990–1991 годов национализм стал политической формой буржуазного расчленения СССР. Под лозунгом освобождения наций происходило освобождение республиканской бюрократии от союзного контроля. Под лозунгом народного суверенитета создавалось исключительное право новой элиты распоряжаться территорией и проживающим на ней населением.

Само национальное чувство при этом использовалось как средство мобилизации людей в интересах класса, который ещё не мог открыто сказать: мы разрушаем Союз, чтобы присвоить его имущество. Поэтому классовую цель маскировали разговорами об исторической обиде, национальном возрождении и борьбе с «имперским центром». Рабочих разных республик сталкивали друг с другом по национальному признаку, чтобы они перестали видеть общего противника — складывавшуюся буржуазию, присваивавшую результаты труда и тех и других.

Распад СССР не был освобождением народов от эксплуатации. Он стал способом разделить единый рабочий класс, уничтожить его общесоюзную организацию и поставить отдельные части советского народа под власть собственных национальных буржуазий.

Государственный аппарат в этот период не оставался нейтральным наблюдателем. Он раскалывался в соответствии с интересами формирующихся классов. Одни его части обслуживали союзную государственность, другие уже переходили на сторону республиканских властей, коммерческих структур и будущих собственников. Министерства, банки, предприятия, средства массовой информации, правоохранительные органы и политические учреждения становились ареной борьбы за то, кто получит контроль над общественным богатством после разрушения Союза.

Поэтому кризис советского государства был не просто утратой управляемости. Он был процессом изменения классовой природы власти.

Государство, возникшее как форма политической власти трудящихся, всё меньше осуществляло диктатуру рабочего класса и всё больше превращалось в оболочку, внутри которой организовывался новый господствующий класс. Формально оно продолжало говорить от имени народа, но значительная часть его аппарата уже готовила передачу средств производства буржуазии. Формально сохранялась общественная собственность, но реальное распоряжение ею переходило к будущим частным владельцам. Формально существовали общесоюзные органы, но республиканская бюрократия уже строила собственные государства для закрепления своего классового господства.

Рабочий класс был не просто «отчуждён» от управления. Он был политически разоружён.

Его постепенно лишили самостоятельной организации, способности контролировать руководство предприятий, влиять на хозяйственные решения и выступать как единая сила. От его имени продолжали говорить партийные и государственные учреждения, но сам рабочий всё меньше участвовал в определении государственной политики. Советская форма сохранялась, тогда как её классовое содержание вымывалось.

Именно поэтому не рабочий перестал считать завод своим, а завод фактически перестал находиться под властью рабочего класса. Сначала трудящихся отстранили от реального управления, затем общественную собственность объявили бесхозной, а после этого передали тем, кто уже контролировал административные и финансовые рычаги.

К 1991 году буржуазная контрреволюция перешла от подготовки к открытому захвату государственной власти. Ей требовалось разрушить союзные институты, уничтожить единое правовое и хозяйственное пространство, разгромить коммунистическую организацию, лишить общественную собственность политической защиты и создать новые государства, способные узаконить частное присвоение.

Поэтому чрезвычайные меры могли иметь смысл только как часть классового контрнаступления трудящихся.

Недостаточно было временно восстановить административную дисциплину. Следовало уничтожить экономическую базу формировавшейся буржуазии: пресечь вывод общественных средств в частный оборот, установить рабочий контроль над предприятиями и банками, изъять незаконно накопленные капиталы, ликвидировать коммерческие структуры, паразитировавшие на государственном секторе, восстановить централизованное планирование и привлечь к ответственности должностных лиц, превращавших государственное имущество в частное.

Недостаточно было сохранить существующий аппарат. Нужно было вернуть власть Советам и организованному рабочему классу.

Недостаточно было остановить отдельных сепаратистских руководителей. Нужно было уничтожить материальную заинтересованность республиканской бюрократии в расчленении Союза.

Недостаточно было объявить чрезвычайное положение. Требовалось изменить само соотношение классовых сил.

В этом и заключалось главное противоречие ГКЧП. Он пытался остановить политические последствия буржуазной контрреволюции, не ликвидируя её экономический базис. Он хотел сохранить СССР, но не организовал рабочий класс для борьбы за власть. Он стремился защитить общественную собственность, но не вернул трудящимся реальный контроль над ней. Он пытался удержать государственную надстройку, тогда как внутри базиса уже развивались отношения капиталистического присвоения.

ГКЧП хотел остановить следствие, не уничтожив причину. Сохранить советское государство, не восстановив власть трудящихся. Защитить общественную собственность, не разгромив сформировавшийся класс её будущих расхитителей.

Поэтому его чрезвычайное положение оказалось не началом социалистического контрнаступления, а краткой административной паузой внутри уже разворачивавшейся буржуазно-националистической контрреволюции.

Защиту законности нельзя начинать с юридической фикции

Еще одним  очевидным противоречием ГКЧП стала история с неспособностью Горбачёва исполнять обязанности по состоянию здоровья.

В официальном заявлении именно эта формула использовалась как основание для перехода президентских полномочий к Геннадию Янаеву. Между тем Конституция СССР отдельно предусматривала возможность смещения президента за нарушение Конституции и законов — решением Съезда народных депутатов, квалифицированным большинством и с участием Комитета конституционного надзора. Закон о чрезвычайном положении также устанавливал не только возможные меры, но и порядок их введения, компетенцию органов власти, территориальные пределы и процедуру утверждения решений.

Если участники ГКЧП считали, что Горбачёв совершил действия, направленные против Советского Союза, нарушил Конституцию или допустил иные тяжкие государственные преступления, следовало заявить об этом открыто. Необходимо было его задержать,  перечислить конкретные действия, предъявить документы и доказательства,  поставить вопрос о его уголовной ответственности перед судом. выступить перед Верховным Советом и Съездом народных депутатов, потребовать заключения органов конституционного надзора и обеспечить публичное рассмотрение обвинений.

Такой путь был  бы политически сильнее.

Судебная процедура переводила бы конфликт из плоскости аппаратного заговора в плоскость ответственности высшего должностного лица перед законом и страной. Советские граждане получили бы возможность оценивать конкретные обвинения. Депутаты были бы вынуждены занимать определённую позицию. Вооружённые силы и государственные органы получали бы не только приказ, но и понятное юридическое основание для действий.

Вместо этого ГКЧП избрал формулу, которая не соответствовала существу его претензий к Горбачёву. Он начал защиту конституционного порядка с обхода конституционной процедуры. Тем самым противникам был преподнесён готовый политический аргумент: орган, провозгласивший верховенство закона, сам не смог убедительно обосновать источник своих полномочий.

Это не второстепенная процессуальная ошибка. В государственном кризисе право является одним из важнейших способов организации общественного доверия. Когда власть подменяет доказанное основание удобной фикцией, она ослабляет не только свою юридическую позицию, но и собственную способность к политической мобилизации.

Чрезвычайное положение не означает прекращения права. Напротив, его смысл состоит в использовании особого правового режима для восстановления нормального действия закона. Если исключительная мера превращается в неопределённое право чрезвычайного органа решать всё по своему усмотрению, то защита порядка начинает воспроизводить то самое беззаконие, против которого она направлена.

Государственный аппарат не заменяет рабочий класс

Более глубокой причиной поражения стало отсутствие у ГКЧП организованной классовой опоры.

Наличие министров, генералов, руководителей ведомств и крупных государственных предприятий ещё не означает наличия общественной силы. Государственный аппарат может принять решение, но для превращения решения в историческое действие необходимы люди, которые признают его своим, понимают его цели и способны осуществлять его на местах.

ГКЧП обращался к гражданам преимущественно как к населению, которое следует успокоить и вернуть к нормальной жизни. Но советский народ должен был стать не объектом чрезвычайного управления, а субъектом защиты собственного государства.

Если защищается Советская власть, политическая опора должна находиться в Советах.

Если защищается общественная собственность, её защитниками должны быть трудовые коллективы.

Если защищается социалистическое государство, рабочие, крестьяне должны не просто исполнять распоряжения, а участвовать в определении целей и контроле за властью.

В августе 1991 года следовало созывать чрезвычайные сессии Советов всех уровней, собрания трудовых коллективов, съезды профсоюзов, крестьянских организаций, инженерных и научных сообществ. На предприятиях должны были создаваться избираемые комитеты защиты общественной собственности и производственных связей. Рабочие должны были получить доступ к информации о положении предприятий, поставках, задолженности, запасах и планах руководства. Решения чрезвычайной власти должны были обсуждаться и конкретизироваться на местах.

Это не ослабило бы центр. Напротив, такой порядок создал бы материальную опору центра.

Советское государство нельзя было защищать исключительно ведомственными приказами, поскольку его классовое содержание должно было состоять в политической власти организованных трудящихся.

У ГКЧП были значительные государственные ресурсы, но не было организованной общественной воли, способной этими ресурсами воспользоваться.

Воля народа существовала, но не была превращена в политическую силу

У защитников СССР имелся мощный источник демократической легитимности — мартовский референдум 1991 года.

Абсолютное большинство, а это 76,43%  участвовавших в голосовании граждан СССР высказалось за сохранение Союза. При этом вопрос был поставлен не о неизменности прежнего порядка, а о сохранении СССР как обновлённой федерации равноправных суверенных республик, в которой гарантируются права и свободы людей любой национальности.

Это означало, что общество уже сформулировало общую политическую рамку: Союз должен быть сохранён, но обновлён; республики должны быть равноправными; права человека не должны зависеть от национальности; совместное государство должно строиться не на отрицании самостоятельности республик, а на согласовании их интересов.

Именно эту волю следовало превращать в программу.

 

Нерешительность была отказом от государственной власти

Проблема ГКЧП состояла не в том, что его участники оказались недостаточно склонны к насилию. ГКЧП располагал государственной властью, силовыми органами и предусмотренными законом средствами принуждения, но не стал применять их в объёме, которого требовало объявленное им же чрезвычайное положение.

Речь шла не об отсутствии возможности. Возможность существовала. Армия, МВД, КГБ, прокуратура, союзные органы управления и действовавшее законодательство позволяли пресекать вооружённые нападения, разоружать незаконные формирования, освобождать захваченные объекты, задерживать организаторов погромов и восстанавливать действие союзного правопорядка.

ГКЧП не был лишён власти. Он отказался осуществлять её как чрезвычайную власть.

К августу 1991 года речь шла уже не только о митингах, декларациях о суверенитете и политической полемике. В различных регионах действовали вооружённые националистические, сепаратистские, фундаменталистские и криминальные формирования; происходили захваты оружия и государственных объектов, нападения на военнослужащих и сотрудников органов власти, погромы, убийства и насильственное изгнание населения по национальному признаку. Параллельно шёл захват предприятий, инфраструктуры и материальных ресурсов, а республиканские власти всё чаще создавали собственные силовые структуры вне нормального союзного правопорядка.

В такой обстановке государство, которое ограничивается заявлениями, фактически добровольно отказывается от одной из своих основных функций — защиты общества и собственного правового порядка.

Вооружённое формирование, не предусмотренное законом, должно быть разоружено.

Лица, организующие погромы, убийства, террористические акты и вооружённые нападения, должны быть задержаны.

Государственные здания, военные объекты, средства связи и предприятия, захваченные вооружённым путём, должны быть возвращены под законный контроль.

Оружие, находящееся в незаконном обороте, должно быть изъято.

При вооружённом сопротивлении государство вправе применять необходимую силу вплоть до смертельной, если это объективно необходимо для прекращения нападения и защиты жизни людей.

Именно в этом заключается государственное принуждение. Не в произвольной расправе и не в терроре против населения, а в способности обеспечить обязательность закона там, где его пытаются отменить вооружённой силой.

Здесь совершенно несущественно, какой идеологией прикрывается вооружённая группа. Националистической, религиозной, монархической, либеральной, антикоммунистической или любой иной. Государство должно отвечать не на название организации, а на характер её деятельности.

Политический противник остаётся политическим противником, пока он действует политическими средствами. Но человек, организующий вооружённое нападение, погром или убийство, уже не может требовать отношения к своим действиям как к простому выражению политической позиции.

Различие принципиально.

Свобода политической борьбы предполагает возможность добиваться изменения законодательства, государственного устройства и даже самой общественной системы мирными политическими средствами. Но она не включает права создавать частную армию, расстреливать противников, захватывать государственные учреждения, терроризировать население или устанавливать власть вооружённым путём.

Отказ пресекать такие действия не является демократией. Это капитуляция государственной власти перед теми, кто первым заменил политическую борьбу оружием.

Особенно опасной эта нерешительность становилась в условиях распада единого государства. Каждый безнаказанный вооружённый захват создавал новый фактический центр власти. Каждый неразоружённый отряд означал появление силы, способной устанавливать собственные правила на подконтрольной территории. Каждый захваченный склад оружия, узел связи, административное здание или предприятие переводил политический конфликт из области права в область фактического соотношения вооружённых сил.

Государство либо прекращает такой процесс, либо очень быстро перестаёт быть государством на соответствующей территории.

Поэтому чрезвычайные меры должны были означать не демонстрацию танков в Москве, а системное восстановление государственной монополии на легитимное вооружённое принуждение по всей стране.

Следовало установить, какие вооружённые формирования действуют вне закона, определить их численность, командование, источники оружия и финансирования, предъявить требование о разоружении, а при отказе — проводить операции по их разоружению и задержанию организаторов. Одновременно необходимо было расследовать убийства, погромы, этнические чистки, захваты государственных объектов и нападения на военнослужащих, устанавливая не только непосредственных исполнителей, но и организаторов, финансистов и должностных лиц, обеспечивавших им политическое прикрытие.

Особое значение имело восстановление контроля над оружием. Государство, допускающее существование конкурирующих вооружённых центров, собственными руками создаёт условия гражданской войны.

Но здесь обнаруживается то же противоречие, которое проходит через всю деятельность ГКЧП.

Отсутствие организованного рабочего класса не освобождало государство от обязанности исполнять собственный закон. Для разоружения незаконного вооружённого формирования, освобождения захваченного государственного объекта или задержания организатора погрома не требовалось предварительно разрешить кризис социалистической демократии.

Поэтому необходимо различать два самостоятельных отказа ГКЧП.

Первым был отказ от государственной власти. Обладая аппаратом принуждения и объявив чрезвычайные меры, ГКЧП не стал превращать свои решения в обязательную государственную практику.

Вторым был отказ от Советской власти. ГКЧП не организовал рабочий класс, Советы и трудовые коллективы как самостоятельную политическую силу, способную не просто поддержать распоряжения сверху, а осуществлять власть и защищать общественную собственность снизу.

Государственное принуждение было необходимо для прекращения вооружённых нападений и восстановления действия закона. Но оно не могло само по себе восстановить классовую власть трудящихся.

Организация рабочего класса была необходима для социалистического контрнаступления. Но она не отменяла обязанности государства немедленно пресекать уже совершаемые преступления.

ГКЧП не сделал ни одного, ни другого.

Он не стал осуществлять чрезвычайную власть сверху и не организовал Советскую власть снизу.

Аппарат оказался вооружён, но политически обезоружен.

Именно в этом состояла настоящая нерешительность августа 1991 года.

 

Внешнее вмешательство было частью классовой контрреволюции

Противопоставлять внутренние причины разрушения СССР иностранному вмешательству методологически неверно. В реальной классовой борьбе внутреннее и внешнее не существуют изолированно друг от друга.

Если внутри советского общества уже сформировался класс, заинтересованный в уничтожении общественной собственности и превращении её в частный капитал, то мировой капитал естественным образом становился его внешним союзником. И наоборот: иностранное государство не может разрушить огромное общество одним воздействием извне — ему необходимы внутренние социальные силы, материальные интересы которых совпадают с его собственными.

Именно в этом смысле следует ставить вопрос о роли США и других западных государств.

Для них ликвидация СССР означала исчезновение главного военно-политического противника, разрушение альтернативного мирового центра, открытие огромного пространства для движения капитала, получение доступа к рынкам, сырью, промышленным активам и политическому влиянию на территории бывшего Союза. Представлять западные государства безучастными наблюдателями советского кризиса означало бы отказаться от материалистического анализа международных отношений.

Но столь же ошибочно было бы представлять дело так, будто некая иностранная разведка самостоятельно уничтожила устойчивый социалистический строй.

Империалистическое воздействие становится исторически действенным тогда, когда соединяется с интересами внутренних классов.

К концу перестройки такое соединение уже существовало. Формирующейся советской буржуазии требовалось уничтожение препятствий для частного присвоения. Республиканским элитам требовалось разрушение союзного центра. Части интеллигенции и политического аппарата был необходим отказ от коммунистической идеологии, легитимирующий новый общественный порядок. Западным государствам требовалось ослабление и расчленение СССР.

Эти интересы не были тождественными, но в решающем пункте совпадали.

Возникал объективный блок между внутренней буржуазной контрреволюцией и внешним империалистическим давлением.

Поэтому деятельность иностранных разведок, иностранных государственных структур, фондов, политических посредников и иных каналов воздействия следовало рассматривать не как самостоятельную мистическую «руку Запада», а как один из механизмов поддержки внутреннего изменения классовой власти.

Контрразведка в таких условиях обязана была не наблюдать, а действовать: устанавливать каналы иностранного финансирования и организационного содействия, выявлять вербовку должностных лиц, пресекать шпионаж и диверсионную деятельность, документировать взаимодействие внутренних политических групп с иностранными государственными структурами и привлекать виновных к ответственности в соответствии с советским законом.

Но одной контрразведкой контрреволюцию остановить было невозможно.

Если внутри государства уже существует буржуазия, заинтересованная в реставрации капитализма, нельзя победить её, просто перекрыв часть иностранных связей. Необходимо уничтожить её собственную материальную основу: лишить возможности частного присвоения общественных ресурсов, восстановить контроль трудящихся над производством и финансами, пресечь капитализацию государственной должности и вернуть политическую власть организованному рабочему классу.

Именно здесь внешняя и внутренняя борьба соединялись.

Защита СССР от империалистического вмешательства требовала одновременно борьбы против тех внутренних классовых сил, для которых включение советского хозяйства в мировой капиталистический рынок на условиях частной собственности являлось способом собственного превращения в господствующий класс.

Поэтому вопрос стоял не между двумя примитивными объяснениями — «СССР уничтожили американцы» или «СССР развалился исключительно сам».

Разрушение Советского Союза было результатом внутренней классовой контрреволюции, происходившей в мировой системе, где наиболее могущественные капиталистические государства были объективно заинтересованы в её победе и имели возможность содействовать тем внутренним силам, интересы которых совпадали с их собственными.

Игнорировать иностранное вмешательство означало бы игнорировать империализм.

Объяснять им всё означало бы игнорировать классовую борьбу внутри самого СССР.

Материалистический анализ требует видеть их соединение.

У ГКЧП был государственный аппарат, но не было организованного класса

Организационная проблема ГКЧП состояла не в недостатке совещаний, каналов связи или административной координации.

У него всё это было.

В его распоряжении находились высшие органы государства, армия, МВД, КГБ, значительная часть государственного хозяйственного аппарата, транспортная и коммуникационная инфраструктура. Формально трудно представить себе политическую группу, располагавшую большим количеством организационных ресурсов.

И тем не менее эта огромная машина оказалась практически неспособной к самостоятельному историческому действию.

Причина состояла в том, что аппарат сам по себе не является политическим субъектом.

Государственная машина способна устойчиво действовать лишь тогда, когда выражает организованный интерес определённого класса и опирается на общественные отношения, которые этот класс способен воспроизводить.

Именно этой основы у ГКЧП не оказалось.

Рабочий класс существовал как огромная социальная масса, но не был организован как класс, самостоятельно осуществляющий власть.

Трудовые коллективы существовали, но не были превращены в органы политического действия рабочего, а наоборот в ряде случаев стали использоваться как ударная сила капитала, при переходе предприятий сначала на подряд, а затем на хозрасчёт.   .

Советы существовали, но во многих случаях уже перестали быть действительной организацией власти трудящихся.

Профсоюзы существовали, но не стали штабами сопротивления реставрации капитализма.

Коммунистическая партия формально насчитывала миллионы членов, однако её аппарат был расколот, дезориентирован и во многом уже перестал выполнять функцию политической организации рабочего класса.

Это и было фундаментальной организационной катастрофой.

ГКЧП мог отдавать распоряжения государственному аппарату, но не мог привести в движение класс, ради которого этот аппарат якобы защищал советское государство.

Именно здесь организационный анализ Богданова действительно полезен — но не как теория хорошего администрирования.

Организация возникает там, где разрозненные элементы соединяются таким образом, что их совместное действие становится сильнее простой суммы отдельных действий.

У ГКЧП произошло обратное.

Миллионы рабочих, военнослужащих, инженеров, колхозников, коммунистов и сторонников сохранения Союза существовали отдельно друг от друга. Каждый из них мог лично поддерживать СССР, но их поддержка не была соединена организационно.

Они оставались населением.

Противник превращал своих сторонников в политическое движение.

ГКЧП собственных сторонников в политическую силу не превратил.

В результате буржуазно-националистический блок оказался организационно активнее государства, которое обладало несопоставимо большими материальными ресурсами.

Он формулировал политическую цель.

Он создавал массовые символы.

Он мобилизовывал сторонников.

Он формировал собственные центры власти.

Он использовал средства массовой информации для разрушения легитимности советского строя.

Он устанавливал связи между политической организацией, возникающим капиталом, республиканскими аппаратами и частью государственных структур.

ГКЧП отвечал на это преимущественно распоряжениями.

Именно поэтому проблема заключалась не просто в отсутствии «обратной связи между центром и обществом». Такая формулировка слишком поверхностна.

Проблема была в разрыве между государственным аппаратом и его классовой основой.

Аппарат социалистического государства продолжал существовать, тогда как организованный рабочий класс как субъект этой государственности был в значительной степени демобилизован.

В этом смысле слабейшим звеном ГКЧП была не связь с абстрактным «обществом».

Слабейшим звеном была отсутствующая политическая организация трудящихся.

Если бы ГКЧП действительно хотел превратить защиту СССР из государственного распоряжения в материальную силу, его первым действием должно было стать обращение не вообще к «гражданам Советского Союза», а непосредственно к классам, составлявшим социальную основу советской власти.

К рабочим — с призывом создавать на предприятиях комитеты защиты общественной собственности и Советской власти.

К крестьянам и колхозникам — с организацией защиты общественного хозяйства и продовольственного снабжения.

К коммунистам — с требованием выйти из аппаратной пассивности и организовывать трудящихся на местах.

К военнослужащим — с ясным объяснением конституционной и классовой цели их действий.

К Советам — с требованием немедленно собраться и принять на себя полноту предусмотренных Конституцией полномочий.

К профсоюзам — с задачей превратиться из бюрократических распределителей социальных благ в массовую организацию рабочего сопротивления реставрации капитализма.

Только после этого государственный центр получил бы то, чего ему фактически не хватало: не толпу сочувствующих и не статистическое большинство сторонников Союза, а организованную социальную силу.

Мартовский референдум показал, что миллионы граждан хотели сохранить СССР. Но результат голосования сам по себе ещё не образует политическую власть.

Воля становится материальной силой только после организации.

Именно этой работы ГКЧП не провёл.

Поэтому его поражение было организационным в значительно более глубоком смысле, чем обычная «нерешительность руководства».

У него был центр — но не было класса, организованного вокруг этого центра.

У него был государственный аппарат — но аппарат уже был поражён теми же классовыми противоречиями, которые разрушали страну.

У него были миллионы потенциальных сторонников — но они не были соединены в систему политического действия.

У него формально было государственное телевидение, но политически и содержательно оно уже находилось под контролем сил крупного капитала и участвовало в разрушении легитимности СССР.

ГКЧП объявил чрезвычайное положение, но  не стал осуществлять чрезвычайную власть.

При этом, цели были названы: сохранение СССР, восстановление конституционного порядка, безопасность граждан, пресечение распада, нормализация хозяйства. Для разоружения вооружённого отряда, совершающего убийства, не требовалось дополнительно искать общественного субъекта, который объяснит государству, зачем оно должно это сделать.

 ГКЧП не стал последовательно действовать государственным принуждением там, где этого требовал закон, и не стал действовать классовой организацией там, где одного принуждения было недостаточно.

Он не осуществил чрезвычайную власть и не восстановил Советскую власть.

Именно поэтому огромный государственный механизм оказался значительно слабее и  меньшей силой перед наступающей  и политически организованной силой капитала.

В этом и состояла его главная организационная ошибка.

От социализма  — к коммунизму

Из поражения 1991 года нельзя делать вывод, что общественная собственность, плановое хозяйство или единая система управления оказались исторически несостоятельными. Произошло другое: к концу существования СССР возникло противоречие между общественным характером производительных сил и всё более отчуждённой формой управления ими.

Советская экономика была уже настолько сложной, взаимозависимой и технологически развитой, что миллионы производственных связей невозможно было эффективно координировать прежними административными методами. Но ответом на это противоречие стала не новая ступень коммунистической организации, а движение в противоположную сторону — к рынку, частной собственности и распаду единого народнохозяйственного комплекса.

То, что требовало дальнейшего обобществления управления, было объявлено доказательством необходимости приватизации.

То, что требовало более совершенной системы планирования, было представлено как банкротство самого плана.

То, что требовало преодоления отчуждения трудящихся от управления общественной собственностью, стало основанием для передачи этой собственности частным лицам.

В этом состояла одна из главных исторических подмен перестройки.

Противоречие между общественным характером советского производства и ограниченными возможностями административного управления было замечено задолго до перестройки. Более того, в самом СССР возникла научная и техническая линия, пытавшаяся разрешить его не возвращением к рынку, а переходом к значительно более высокой степени организации общественного хозяйства — коммунизму.

Речь шла о вычислительной технике, кибернетике, автоматизированных системах управления и создании общегосударственной информационной инфраструктуры планирования.

Одним из первых этот вопрос поставил Анатолий Китов. Уже в конце 1950-х годов он исходил из того, что электронные вычислительные машины должны применяться не только для отдельных технических расчётов, но и для управления народным хозяйством. В 1959 году Китов предложил проект Единой государственной сети вычислительных центров, которая должна была соединить вычислительные мощности страны и использовать их одновременно для решения народнохозяйственных и оборонных задач. Его проект, известный как «Красная книга», фактически предполагал создание всесоюзной вычислительной сети задолго до появления современных цифровых платформ.

Это принципиально важно. Уже тогда ставился вопрос не просто об автоматизации труда отдельного бухгалтера или инженера, а о создании технической инфраструктуры, способной собирать и обрабатывать информацию в масштабе всего общественного хозяйства.

В начале 1960-х эту линию на значительно более широком теоретическом уровне продолжил Виктор Глушков.

Проект ОГАС — Общегосударственной автоматизированной системы сбора и обработки информации для учёта, планирования и управления народным хозяйством — предполагал создание территориально распределённой сети вычислительных центров, соединяющей предприятия, регионы и общегосударственный уровень управления. Проектировалась многоуровневая система: данные должны были поступать от предприятий и организаций в опорные вычислительные центры и далее использоваться для решения задач общегосударственного планирования.

Это уже было не просто внедрение компьютера в существующую бюрократическую машину.

В своей наиболее последовательной форме ОГАС ставил вопрос о перестройке самого информационного основания плановой экономики.

Традиционная административная система была вынуждена двигать огромные объёмы информации по вертикали ведомств, собирать отчётность с запаздыванием, многократно агрегировать показатели и принимать решения на основании данных, которые к моменту их использования могли уже не соответствовать реальному состоянию производства.

Вычислительная сеть потенциально позволяла изменить сам характер этого процесса.

Информация о производстве, запасах, потребностях, загрузке оборудования, материальных потоках и выполнении плана могла превращаться из ведомственной собственности отдельных управленческих звеньев в элемент единой системы общественного учёта.

И здесь проявилось противоречие уже не между социализмом и технической отсталостью, а между новой производительной силой социализма — общегосударственной вычислительной сетью, автоматизированным учётом и научным управлением общественным производством, способными стать ключевым элементом материально-технического базиса перехода к коммунизму, — и сохранявшимися производственными отношениями и бюрократической надстройкой, препятствовавшими их превращению в непосредственное средство власти трудящихся.

Общегосударственная информационная система неизбежно затрагивала интересы ведомств.

Она делала прозрачнее движение ресурсов.

Она уменьшала значение административного посредника как монопольного владельца информации.

Она создавала возможность сопоставлять реальные показатели различных предприятий и территорий.

Она потенциально сокращала пространство, в котором чиновник мог распоряжаться информацией как собственным властным ресурсом.

Поэтому вопрос об ОГАС был одновременно техническим и политическим.

Недостаточно было построить вычислительные центры. Требовалось изменить отношения между информацией, управленческим аппаратом и общественной собственностью.

Именно этого сделано не было.

Вместо единой общегосударственной системы широкое развитие получили многочисленные автоматизированные системы управления — АСУ предприятий, отраслей и отдельных ведомств. Работы в этой области были реальными и масштабными: создавались АСУП, автоматизировались производственное планирование, учёт и отдельные управленческие операции; к 1970-м годам число таких систем исчислялось уже сотнями и затем тысячами.

Но локальная автоматизация не равна общественной автоматизации управления и производства.

При  автоматизации  тысяч предприятий, невозможно было  сохранять между ними прежние ведомственные барьеры. Либо должна была меняться надстройка либо наступал кризис социализма.

Можно перевести отчётность на ЭВМ и оставить неизменной систему, в которой информация поднимается вверх по административной иерархии и практически недоступна самим трудовым коллективам.

Можно ускорить расчёт плана и не изменить того, кто формулирует цели этого плана и кто контролирует исходные данные.

В таком случае машина усиливает уже существующую систему управления, а не преобразует её.

Именно здесь проходит принципиальная граница между простой автоматизацией и тем, что сегодня можно назвать технокоммунистической организацией производства.

АСУ способна автоматизировать деятельность аппарата.

ОГАС в своей потенциальной логике позволял поставить более глубокий вопрос: можно ли превратить всё общественное хозяйство в единый информационно связанный организм.

Но даже ОГАС сам по себе ещё не обеспечивал коммунистического управления.

Если вычислительная сеть упирается в бюрократический аппарат, данные закрыты от трудящихся, а цели планирования формулируются долго и утрачивается их актуальность, то возникает не преодоление отчуждения, а кризис.

Поэтому исторический урок советской системы состоит не в том, что СССР «не успел построить интернет».

Он гораздо существеннее.

Советское общество подошло к технической возможности принципиально увеличить производительные силы  и уровень сознательной организации хозяйства, но не соединило эту возможность с соответствующим преобразованием отношений власти и собственности.

Вычислительная сеть должна была стать не просто системой государственного аппарата. Она могла стать базовой системой самого общественного производства и одним из главных элементов материально-технического базиса перехода от социализма к коммунизму.

ОГАС должна была не автоматизировать бюрократический аппарат, а обобществить само управление производством. Соединив общественный учёт, планирование и распределение в единую систему, она могла стать новой производительной силой социализма и одним из ключевых элементов материально-технического базиса перехода к коммунизму.

ОГАС открывала возможность превратить управление производством из монополии государственного аппарата в непосредственную функцию организованного общества. В этом состояло её материальное значение как новой производительной силы социализма, формировавшей материально-технический базис коммунизма.

Проблема позднесоветской системы заключалась не в избытке общественного производства, а в её недостаточной завершённости. Производство уже было общественным по своему реальному характеру: отдельный завод зависел от тысяч предприятий, энергетических систем, транспорта, науки, образования, общей инфраструктуры и труда миллионов людей. Но управление этим общественным организмом оставалось в значительной степени иерархическим, ведомственным и информационно фрагментированным.

Общенародная собственность была провозглашена юридически, однако трудящиеся не получили соответствующего этой собственности объёма реальной власти над экономической информацией, постановкой целей и контролем за исполнением решений.

Возникло фундаментальное противоречие: производство становилось всё более общественным, а непосредственное распоряжение общественным богатством концентрировалось в аппарате.

Рынок это противоречие не разрешил. Он просто разрешил его в пользу присвоения.

Общественное производство осталось общественным по материальной природе — современный автомобиль, самолёт, микропроцессор, энергетическая сеть или космическая система тем более являются результатом кооперации огромного количества людей, предприятий и знаний, — но результаты этой кооперации оказались подчинены частному собственнику.

Сегодня технически возможно то, чего советское планирование достигало лишь частично. Можно видеть движение материальных потоков практически в реальном времени. Можно рассчитывать межотраслевые балансы не раз в несколько лет, а непрерывно. Можно моделировать последствия изменения производства, транспорта, энергопотребления и распределения ресурсов до принятия решения. Можно соединить предприятие, отрасль, территорию и общегосударственный план в единую информационную систему. Можно сделать видимым для общества то, что раньше концентрировалось в ведомственной отчётности.

Но само наличие вычислительных мощностей ничего не меняет в классовом содержании системы.

Amazon или крупная финансовая корпорация тоже планируют движение миллионов товаров и ресурсов с огромной точностью. Капитал давно использует внутри корпорации планирование, которое его идеология объявляет невозможным для общества в целом.

Поэтому вопрос состоит не в том, существует ли планирование.

Вопрос — кто определяет цель плана, кому принадлежат средства производства, кто контролирует данные и кому достаётся результат общественного труда.

Технокоммунизм в этом смысле — не просто коммунизм, к которому добавили компьютеры.

Это такая ступень развития общественной собственности, при которой само общество получает техническую возможность непосредственно управлять сложнейшим производственным организмом.

Не чиновник вместо капиталиста.

Не алгоритм вместо чиновника.

И не рынок вместо плана.

Речь идёт о соединении общественной собственности на основные средства производства с единой системой открытого экономического учёта, научным планированием и политической властью организованных трудящихся.

Технология здесь выполняет принципиальную функцию: она позволяет уничтожать информационную монополию управленческого аппарата.

Если коллектив видит не только собственный участок производства, но и  материальные потоки, состояние смежных предприятий, общественную потребность в продукции и последствия различных решений, его участие в управлении перестаёт быть формальной процедурой.

Если общегосударственный план можно просчитать в тысячах вариантов, общественный выбор перестаёт сводиться к голосованию за красивые обещания.

Можно спорить уже не о лозунгах, а о материально проверяемых альтернативах: сколько труда, энергии и ресурсов потребует решение, что оно даст обществу, от чего придётся отказаться и как распределится результат.

Именно поэтому демократия при коммунизме должна становиться не менее, а более содержательной по мере развития планирования.

Политическое решение определяет общественную цель.

Наука устанавливает объективные ограничения и возможные способы её достижения.

Вычислительная система показывает последствия различных вариантов.

Профессиональное управление организует исполнение.

Рабочие коллективы и общество контролируют и постоянно корректируют систему.

Это не уничтожение центра. Сложное общество без центра координации распадается.

Но центр перестаёт быть собственником информации и источником произвольной команды. Его функция состоит в сведении воедино общественно поставленных целей, объективных данных и деятельности миллионов взаимосвязанных производителей.

Здесь становится понятен и более глубокий смысл коммунистического тезиса об отмирании государства.

Исчезнуть должно не управление сложным обществом. Чем выше развиты производительные силы, тем более сложной становится задача координации.

Исчезнуть должно государство как обособленная от общества сила, которая распоряжается людьми и общественным богатством от их имени, но без их непосредственного участия.

Организация не отмирает. Она становится всё более развитой.

Отмирает политическое отчуждение организации от общества.

Поэтому противоположностью бюрократизму является не рынок.

Противоположностью бюрократизму является общество, обладающее средствами собственного управления.

И в этом отношении задача, которую СССР не успел решить, сегодня впервые получает адекватную ей материально-техническую базу.

Технокоммунизм — это не попытка восстановить советскую систему 1970-х или 1980-х годов с современными компьютерами. Это отрицание её исторических ограничений при сохранении и развитии её коммунистического содержания: общественной собственности, планомерности производства, всеобщего характера труда и власти трудящихся.

Не возвращение назад, а снятие противоречия на более высокой ступени.

Именно отсюда следует окончательный вывод об августе 1991 года.

ГКЧП столкнулся не просто с политическим кризисом и не просто с угрозой территориального распада. Перед ним стояла уже далеко продвинувшаяся буржуазная контрреволюция, имевшая экономическую основу, собственный формировавшийся класс, политические организации, республиканские центры власти, информационную инфраструктуру, криминальный капитал и поддержку внешних сил.

Ответить на неё исключительно чрезвычайными полномочиями было невозможно.

Победить буржуазную контрреволюцию означало прежде всего поставить вопрос о собственности и власти.

Кто распоряжается предприятиями?

Кто контролирует банки и финансовые потоки?

Кому принадлежит произведённый обществом продукт?

Кто распоряжается общесоюзной инфраструктурой?

Какой класс реально определяет государственную политику?

Кто вооружён и организован политически?

И именно на эти вопросы ГКЧП не дал ответа.

Он выступил против последствий разрушения СССР, но не предъявил программу уничтожения уже сформировавшихся материальных механизмов капиталистической реставрации.

Он защищал государственную собственность, но не превратил её в действительную собственность организованных трудящихся.

Он защищал союзный центр, но не восстановил политическую власть рабочего класса, без которой этот центр всё больше превращался в самостоятельную бюрократическую конструкцию.

Он говорил о спасении страны, но не сделал миллионы людей непосредственными участниками её спасения.

В этом смысле выражение «ГКЧП проявил нерешительность» верно только при совершенно определённом понимании решительности.

Решительность заключалась бы не прежде всего в количестве танков на улицах и не в числе произведённых арестов.

Действительно решительным было бы объявить чрезвычайную мобилизацию Советов и трудовых коллективов; поставить предприятия под рабочий контроль; перекрыть каналы вывода общественных средств в частный оборот; расследовать незаконное накопление крупных капиталов; пресечь криминальный захват государственной собственности; разоружить незаконные вооружённые формирования; восстановить союзное правовое пространство; предъявить Горбачёву конкретные обвинения в предусмотренной Конституцией процедуре и поставить перед страной программу социалистического выхода из кризиса.

То есть действовать не как временный комитет по сохранению аппарата, а как политический центр классового контрнаступления.

Для этого, однако, самому советскому государству необходимо было вернуться к собственному основанию.

Не в символическом смысле.

Не к портретам, ритуалам и прежней административной форме.

А к власти трудящихся как материальному отношению.

Рабочий класс должен был получить не роль массовки, которую призывают поддержать уже принятое сверху решение, а собственные органы политического и экономического действия. Советы должны были стать не декорацией существующего аппарата, а действующими органами власти. Общественная собственность должна была быть поставлена под реальный общественный контроль. Чрезвычайные полномочия следовало подчинить социалистической законности, а не противопоставлять ей.

Только тогда применение государственной силы имело бы ясное классовое содержание: не сохранение власти конкретной группы должностных лиц, а защита общественной собственности, социалистического строя и многонационального Советского Союза от его вооружённого, политического и экономического демонтажа.

ГКЧП этого не сделал.

В этом была его настоящая нерешительность.

Он оказался достаточно решительным, чтобы объявить чрезвычайное положение, но недостаточно решительным, чтобы поставить под вопрос уже сложившиеся отношения собственности.

Достаточно решительным, чтобы вывести войска, но недостаточно — чтобы вернуть политическую инициативу рабочему классу.

Достаточно решительным, чтобы объявить о защите СССР, но недостаточно — чтобы предложить новое содержание самого Советского Союза.

Он хотел остановить контрреволюцию, не переходя к социалистическому контрнаступлению.

Поэтому проблема августа 1991 года состояла не в том, что советское государство оказалось «слишком советским». К этому моменту оно было уже недостаточно советским.

Форма ещё существовала.

Красный флаг существовал.

Министерства существовали.

Армия существовала.

КГБ существовал.

Государственная собственность юридически существовала.

Но классовый механизм, который должен был связывать всё это с организованной властью трудящихся, был тяжело разрушен.

И именно поэтому защита одной государственной формы уже не могла спасти её содержание.

Исторический урок ГКЧП состоит для меня не в необходимости более сильной руки и не в необходимости отказаться от чрезвычайных мер как таковых.

Он значительно серьёзнее.

Социалистическое государство может существовать лишь до тех пор, пока рабочий класс существует в нём не как объект социальной политики, а как организованный субъект власти.

Когда общественная собственность отделяется от общественного управления, возникает слой, способный её присвоить.

Когда план отделяется от непосредственного знания общества, возникает бюрократия, монополизирующая управление.

Когда Советы отделяются от реальной власти, государственная форма начинает существовать отдельно от своего классового содержания.

А когда это расхождение достигает критической точки, капиталу остаётся юридически оформить то, что он уже захватил экономически и политически.

В 1991 году эта точка была пройдена.

Поэтому возвращаться сегодня следует не к СССР в том виде, в каком он подошёл к своему концу.

Возвращать нужно то общественное отношение, ради которого Советский Союз вообще имел исторический смысл, — власть организованного труда над созданными им производительными силами.

На современной технической базе это уже означает не реставрацию позднесоветской административной модели.

Это означает переход к технокоммунизму — к такой системе, где общественный характер производства впервые получает столь же общественную форму управления.

СССР нельзя было спасти одним сохранением советского аппарата. Нужно было снова сделать государство советским: вернуть трудящимся власть, общественную собственность и управление производством — и возобновить движение от социализма к коммунизму.