Буржуазный феминизм и его противоречия

Мария Баст

Буржуазный феминизм и его противоречия: почему буржуазный феминизм — цепная собака капитализма

Автор Мария Архипова

Буржуазный феминизм

Буржуазный феминизм производит впечатление непрерывного движения. Меняются законы, понятия, границы идентичностей, нормы допустимой речи, требования к представительству. Возникают новые течения, которые спорят не только с противниками феминизма, но и друг с другом. Одни видят главным противоречием отношения мужчин и женщин, другие включают в женскую категорию транс-женщин, третьи исключают их, четвёртые превращают само исключение в самостоятельный политический конфликт. Одни защищают семью, другие рассматривают её прежде всего как институт патриархального господства. Одни требуют равного доступа женщины к существующим институтам, другие считают само равенство недостаточной целью.

Но количество движения не переходит в новое качество общественных отношений. Более того, проблемы женщин не только не разрешаются, но в ряде обществ обостряются, а достигнутые ранее права оказываются обратимыми. UN Women в обзоре к тридцатилетию Пекинской платформы отмечает, что почти четверть правительств мира сообщали в 2024 году об обратном движении в сфере прав женщин. В Афганистане ограничения прав женщин приобрели системный характер, в США эксперты ООН характеризовали последствия отмены федеральной конституционной защиты права на аборт как регрессивное изменение. В России, Польше и Сирии структуры ООН также фиксируют сохраняющиеся серьёзные проблемы правового и фактического положения женщин.

Возникает противоречие. Масштаб феминистской идеологии, число организаций, исследований, международных программ, юридических концепций и политических деклараций чрезвычайно велико, однако само существование всего этого аппарата не определяет направление исторического движения. Более того, феминистский дискурс сам фиксирует происходящее как «откат», «регресс», «утрату прав», «правый поворот». Тем самым он фактически признаёт собственное бессилие перед процессом, направление которого определяется не им.

Именно здесь обнаруживается методологический предел буржуазного феминизма. Он способен подробно описывать проявление процесса, давать ему нравственную и политическую оценку, называть виновников, фиксировать потерю прав как «откат», но описание непосредственного причинности буржуазного идеологически им ограничены, назвать причины он просто не может.

Поэтому, если подойти к вопросу научно, материалистически и диалектически, исследование требуется начинать не с того, как общественное явление определяет само себя, и даже не с того, кого оно называет своим противником, а с того, какое место оно занимает в системе объективных общественных отношений. Вопрос должен ставиться не так: что буржуазный феминизм обещает женщине? Вопрос должен быть другим: какое материальное отношение он способен обнаружить, какое принимает за причину, какое — за следствие, какое изменение интерпретирует как освобождение, а главное — чьи классовые интересы он выражает?

Если идти этим путём последовательно, обнаруживается основное противоречие. Буржуазный феминизм рассматривает исторически возникающие формы различия полов как самостоятельную причинную систему, тогда как сами эти формы меняются вместе с производством, собственностью, разделением труда, семьёй, наследованием, государством и развитием производительных сил.

Именно поэтому его радикальность оказывается радикальностью надстройки.

Она может быть чрезвычайно шумной.

Но шум ещё не является преобразованием общественных отношений.

Материалистический метод: от отношения к форме

Марксистский анализ начинается с производства общественной жизни. Люди не сначала придумывают общество, а затем начинают жить в соответствии с придуманными понятиями. Они вступают в определённые отношения производства, соответствующие определённой ступени развития производительных сил. Совокупность этих производственных отношений образует материальное основание общества, над которым возникают юридические и политические формы и соответствующие формы общественного сознания. Маркс одновременно подчёркивал, что при исследовании исторического перелома необходимо различать материальное изменение условий производства и те идеологические формы, в которых люди осознают конфликт и ведут борьбу вокруг него.

Это не означает механической схемы, в которой экономика однажды породила надстройку, а затем надстройка существует как бесполезная тень. Право, государство и политическая организация обладают относительной самостоятельностью, закрепляют сложившееся соотношение сил, могут ограничивать отдельные формы господства, создавать средства борьбы и обратно воздействовать на отношения производства. Поэтому материализм должен избегать одновременно двух ошибок: идеализма, превращающего правовую или моральную форму в первопричину общества, и экономического редукционизма, отрицающего действительное воздействие права и политики.

Именно здесь проходит принципиальная граница нашего анализа.

Запрет дискриминации — реален.

Право женщины голосовать — реально.

Право владеть имуществом — реально.

Право расторгнуть брак — реально.

Трудовая гарантия — реальна.

Но реальность юридической формы ещё не отвечает на вопрос о материальной возможности воспользоваться ею.

Свобода поэтому должна рассматриваться как переход возможности в действительность. Формальная свобода означает отсутствие запрета. Материальная свобода требует средств, времени и ресурсов. Организационная свобода означает возможность участвовать в определении целей и правил системы, внутри которой действует личность. Если субъекту разрешено выбирать, но набор возможных вариантов определяется чужой собственностью и чужой властью, свобода существует лишь частично.

Отсюда можно сформулировать центральное противоречие капиталистического права: «Право принадлежит личности юридически, а условие осуществления права принадлежит другому субъекту экономически».

Без этого различия невозможно понять буржуазный феминизм.

Женское тело не является производственным отношением

Для начала необходимо разделить категории, которые постоянно смешиваются.

Личность является субъектом.

Тело является материальным носителем биологической личности.

Пол относится к свойствам этого носителя.

Способности личности вместе с материальными средствами их применения входят в производительные силы.

Но общественный базис образуют не тела мужчин и женщин как таковые, а отношения между субъектами по поводу средств производства, деятельности, времени, тела и результатов труда.

Из этого следует чрезвычайно важное положение.

Женское тело не является производственным отношением. Мужское тело не является производственным отношением.

Поэтому мужчина не может быть конечным объяснением общественного положения женщины только потому, что он мужчина.

Если один субъект получает возможность распоряжаться временем другого, необходимо установить, откуда возникает эта власть.

Если одна личность экономически зависит от другой, необходимо установить материальный механизм зависимости.

Если женщина не может покинуть семейное отношение, необходимо установить, кому принадлежит жильё, кто контролирует доход, как организован уход за детьми, существует ли общественная инфраструктура воспроизводства.

Если женщина вынуждена продавать рабочую силу, необходимо исследовать отношение наёмного труда.

Если её репродуктивная способность получает особую экономическую или политическую функцию, необходимо исследовать способ общественного воспроизводства.

Пол здесь имеет значение, но он не заменяет отношения.

Именно в этом состоит отличие материалистического анализа от превращения пола в метафизический источник общественной причинности.

Что такое буржуазный феминизм

Буржуазный феминизм нельзя свести к одной школе.

Было бы научно несостоятельно утверждать, будто все его течения ненавидят мужчин, отрицают семью или одинаково понимают женщину. Между ними существуют реальные противоречия.

Поэтому определение необходимо давать не через конкретную моральную позицию, а через предел метода.

Буржуазным феминизмом здесь называется совокупность идеологических форм, в которых политическая проблема женщины сохраняется внутри капиталистического способа производства, а пол, гендер, идентичность, представительство, юридическое равноправие или моральная классификация получают относительную самостоятельность от отношений собственности и классовой структуры.

Он может быть либеральным.

Может быть радикальным.

Может быть транс-инклюзивным.

Может быть транс-эксклюзивным.

Может быть семейно ориентированным или антисемейным.

Но пока освобождение мыслится как изменение положения некоторой половой категории внутри сохраняющегося отношения собственности, предел остаётся буржуазным.

Более того, буржуазный феминизм не располагает капиталистической надстройкой по собственному усмотрению — он сам является её частью. Феминистское движение может участвовать в политической борьбе и влиять на законодательство, но изменение права определяется значительно более широкой системой общественных сил. Поэтому ошибочно приписывать феминистской идеологии автономную способность «перестраивать надстройку», будто она сама распоряжается историческим процессом.

Она не распоряжается им.

Она участвует в нём и интерпретирует его.

Именно эта разница оказывается решающей.

Пол не является классом

Клара Цеткин уже в XIX веке разрушала представление о женщине как едином надклассовом политическом субъекте. В её постановке положение пролетарской женщины нельзя вывести из того же конфликта, что положение женщины буржуазии: интерес женщины трудящегося класса связан с борьбой против капитала вместе с мужчиной того же класса, тогда как положение буржуазной женщины определяется совсем другим отношением к собственности.

Представим три личности: женщина владеет предприятием, женщина работает на этом предприятии, мужчина работает рядом с ней.

Если классифицировать их по полу, возникает структура:

две женщины — один мужчина.

Если классифицировать по отношению к средствам производства:

один собственник — два работника.

Как определить, какая классификация объясняет производственное отношение?

Достаточно проверить следствие.

Мужской пол работника не даёт ему собственности на предприятие.

Женский пол собственника не лишает её права распоряжаться предприятием.

Следовательно, отношение, определяющее присвоение произведённого продукта, проходит не между мужчиной и женщиной.

Женщина не является классом. Мужчина не является классом.

Это не отменяет дискриминации женщины как женщины. Мужчина-работник способен осуществлять насилие над женщиной дома, не становясь вследствие этого капиталистом. Женщина-собственник способна испытывать половую дискриминацию, не переставая быть собственником.

Диалектический анализ требует удерживать оба отношения, не подменяя одно другим.

Ошибка начинается в тот момент, когда одно действительное противоречие объявляется универсальной причиной всех остальных.

Равенство полов внутри материального неравенства

Отсюда возникает первое фундаментальное противоречие буржуазного феминизма.

Он провозглашает равенство полов в обществе, действительной же материальной структурой которого остаётся неравенство классов.

Женщина и мужчина могут получить одинаковое право заключать трудовой договор. Но если оба лишены средств производства, формальное равноправие не устраняет их зависимости от собственника.

Женщина может получить одинаковое с мужчиной право стать предпринимателем. Но равное право стать собственником не уничтожает противоположность собственника и лишённого собственности.

Женщина может получить право участвовать в управлении государством. Но наличие избирательного права не делает равной экономическую власть собственника крупного капитала и человека, располагающего главным образом собственной способностью к труду.

Именно поэтому Голунский и Строгович при критике буржуазной правовой формы обращали внимание на различное материальное содержание одной и той же юридической свободы: свобода распоряжаться частной собственностью практически имеет одно содержание для того, кто собственностью располагает, и другое — для того, кто её лишён; право при этом выводится ими из материальных экономических отношений, а не наоборот.

Следовательно, формальное равноправие мужчин и женщин может быть необходимым и реальным достижением.

Но его нельзя превратить в конечную формулу освобождения.

Потому что женщина-собственник и женщина-работница могут обладать совершенно одинаковым полом, одинаковым избирательным правом и одинаковым гражданским статусом, оставаясь материально противоположными сторонами классового отношения.

Формальное, задекларированное равноправие полов не уничтожает классы, при том, что пока существуют классы, невозможно всеобщее материальное равенство самих женщин, заявленные буржуазными законами положения не меняют положение эксплуатируемого, а только придают ему более современную упаковку — надстройку, обеспечивающую сохранение капитала и устойчивость господствующего класса. 

Представительство: изменение элемента или изменение отношения?

Второе противоречие проявляется в категории представительства.

Здесь полезно привлечь тектологию Александра Богданова не как философскую замену диалектического материализма, а как дополнительный аппарат исследования организации. Тектология рассматривает устойчивость системы не как абсолютную неподвижность: система способна сохранять организационную форму через изменение элементов, приспособление, перестройку и подвижное равновесие. Для Богданова предметом анализа являются именно структурные отношения, устойчивость и способы организации.

Это позволяет очень точно рассмотреть представительство.

Мужчину — директора корпорации сменила женщина.

Изменился элемент.

Из этого не следует, что изменилось отношение между руководством и наёмными работниками.

Мужчину-собственника сменила женщина-собственник.

Изменился носитель отношения.

Отношение собственности может сохраниться полностью.

В парламенте было двадцать процентов женщин, стало пятьдесят.

Изменился количественный состав института.

Из этого логически не следует, что изменилось материальное отношение, которое этот институт юридически и политически оформляет.

Изменение состава элементов не тождественно изменению структуры их связи.

И здесь необходимо сделать очень точное различие.

Представительство реально.

Женщина действительно получила должность.

Женщина действительно вошла в парламент.

Женщина действительно получила власть, которой раньше не обладала.

Идеологическая фикция начинается не здесь.

Она возникает тогда, когда изменение персонального состава общественного отношения интерпретируется как изменение самого отношения.

Поэтому правильная формула выглядит так:

буржуазный феминизм подменяет изменение общественного отношения изменением представительства и называет полученную интерпретацию освобождением. Действительного равенства при этом не возникает. 

Реформа не является фикцией

Здесь необходима методологическая поправка Розы Люксембург.

Критика реформизма не означает объявления реформ бессмысленными. У Люксембург борьба за реформы является реальной частью классовой борьбы; проблема возникает тогда, когда движение внутри существующего порядка подменяет цель преобразования самого общественного отношения.

Это различие необходимо сохранить и применительно к женскому вопросу.

Запрет дискриминации на работе действительно способен улучшить положение женщины.

Право на развод действительно способно разрушить конкретную форму зависимости.

Право участвовать в выборах действительно расширяет политическую субъектность.

Трудовое право действительно ограничивает произвол работодателя.

Считать такие права бесполезной фикцией означало бы впасть в механистический экономизм. Правовые гарантии могут ограничивать господство, давать угнетённым средства организации и менять соотношение общественных сил.

Но именно поэтому необходимо различать реальность реформы и идеологическую интерпретацию реформы.

Равная оплата за равный труд не является фикцией.

Фикцией является вывод, будто равная заработная плата двух наёмных работников уничтожила отношение наёмного труда.

Женщина-министр не является фикцией. Реальна и власть, которую конкретная женщина получает вместе с должностью. Фикцией является вывод, будто пол министра сам по себе изменил содержание государственной власти или сделал женщин как общественную группу свободнее.

История неоднократно демонстрировала это задолго до появления современного феминизма. Княгиня Ольга могла быть фактическим правителем Древней Руси, но индивидуальная политическая власть женщины не означала эмансипации женщин как общественной группы. Екатерина II обладала верховной государственной властью Российской империи, однако сам факт нахождения женщины на вершине политической иерархии не уничтожил зависимого положения женщин в обществе. Особенно наглядно это проявлялось в крепостном строе, где крепостная женщина оставалась объектом чрезвычайно широкого имущественного и личного распоряжения помещика.

Следовательно, женщина во главе государства доказывает возможность конкретной женщины занять вершину существующего отношения власти, но ещё ничего не доказывает об освобождении остальных женщин и тем более об изменении самого отношения власти. При этом даже руководящее место женщины в этой иерархии в условиях капитализма является выражением воли господствующего класса, создающим иллюзию для эксплуатируемых, подменяющих классовую борьбу соревнованием, где эксплуатируемый не может достичь такой позиции в иерархии, кроме как по воле господствующего же класса.

Женщина-собственник также не является фикцией. Она действительно является собственником и может обладать значительно большей экономической самостоятельностью, чем женщина, лишённая собственности. Фикцией является переход от этого индивидуального факта к доказательству освобождения женщин в целом или преодоления самого отношения собственности.

Подобное противоречие можно наблюдать и в современных обществах, где отдельные женщины из правящих или собственнических слоёв располагают огромным имуществом, капиталом и политическим влиянием, тогда как положение других женщин того же общества может оставаться существенно ограниченным. Здесь особенно важно не говорить об «арабском мире» вообще, а показать конкретную страну и конкретное отношение: богатство и свобода женщины, принадлежащей к господствующему классу, сами по себе не превращаются в свободу женщины, принадлежащей к зависимому классу.

Поэтому объявление женского собственника доказательством освобождения женщин в целом является той же логической ошибкой, что объявление женщины-монарха доказательством политической эмансипации женщин её эпохи.

Факт изменения положения личности реален. Идеологическая фикция возникает тогда, когда изменение положения одной личности в одном общественном отношении универсализируется как изменение положения всей категории или как преобразование самого отношения.

Представительство поэтому может быть результатом реального освобождения конкретной личности от прежнего ограничения. Но оно не является само по себе доказательством освобождения социальной группы и тем более доказательством изменения того отношения, представителем которого эта личность стала.

Вайдель и Ле Пен: пол и идентичность носителя не определяет содержание общественного отношения

Современная европейская политика позволяет проверить на практике тезис о том, что изменение носителя общественного отношения не тождественно изменению самого отношения. В этом отношении Алиса Вайдель и Марин Ле Пен представляют значительно больший интерес, чем просто два примера женщин во главе правых политических сил.

Само присутствие женщины на вершине политической организации уже предполагает определённый исторический результат. Женщина обладает политической дееспособностью, может руководить партией, формировать программу, претендовать на государственную власть и распоряжаться теми политическими средствами, доступ к которым прежде непосредственно ограничивался её полом. Это реальная политическая эмансипация от конкретного прежнего ограничения.

Но именно достигнутая субъектность женщины позволяет обнаружить предел половой  интерпретации этой эмансипации.

Особенно показателен пример Алисы Вайдель. Она является женщиной, открыто живёт в однополом союзе и воспитывает детей вместе с партнёршей, родившейся на Шри-Ланке. Одновременно Вайдель возглавляет AfD — партию, программа которой нормативно определяет семью прежде всего как союз отца, матери и детей, требует полной отмены закона о самоопределении гендерной принадлежности, выступает за запрет блокаторов полового созревания для несовершеннолетних, отвергает признание аборта правом человека и предлагает чрезвычайно жёсткое ужесточение миграционной политики, включая масштабную кампанию по высылке лиц без права на пребывание.

Это обстоятельство не следует объяснять как психологическое противоречие Вайдель, лицемерие или «предательство собственной идентичности». Подобное объяснение лишь воспроизвело бы исходную ошибку: предположение, будто принадлежность личности к некоторой категории должна автоматически производить соответствующее политическое сознание.

Если женщина обязательно должна выражать «интерес женщин», лесбиянка — «интерес ЛГБТ», а человек, семейно связанный с миграционным происхождением, — интерес мигрантов, то политическая воля личности снова выводится не из всей совокупности её общественных отношений, а из заранее выделенной характеристики носителя.

Но действительность показывает обратное.

Женщина способна проводить политику, ограничивающую определённые формы женской эмансипации. Лесбиянка способна возглавлять партию, нормативная модель семьи которой не совпадает с формой её собственной семьи. Личность, чья семья непосредственно пересекает национальные и миграционные границы, способна проводить крайне ограничительную миграционную политику.

Отсюда следует не то, что Вайдель является «неправильной женщиной» или «неправильной лесбиянкой».

Следует другое:

пол, сексуальная ориентация и происхождение не обладают самостоятельной силой, способной определить политическое и классовое содержание сознания личности.

Именно здесь материалистический анализ радикально расходится с идентичностным.

Идентичностная схема сначала объединяет людей по некоторому признаку, затем конструирует из этой общности предполагаемый политический интерес и, наконец, сталкивается с необходимостью объяснить, почему реальные представители группы  отказываются вести себя согласно сконструированному интересу.

Тогда возникает фигура «предательства».

«Женщина голосует против женщин».

«Представитель меньшинства действует против меньшинства».

«Мигрант поддерживает ограничение миграции».

Но категория предательства появляется здесь только потому, что предварительно была постулирована политическая обязанность, выведенная из идентичности.

Материалистическая постановка вообще не нуждается в таком объяснении.

Женщина принадлежит не только к полу.

Она существует в целостной системе капиталистических общественных отношений. Её классовое положение определяется отношением к собственности и средствам производства; государство, право, семья, политика, религия и нравственность существуют и действуют внутри этой системы и выражают её противоречия. Поэтому политическое сознание личности нельзя механически вывести из пола или иной идентичности: оно формируется её положением и деятельностью в конкретной общественной целостности.

Её политическое сознание является результатом всей системы общественных отношений и её собственной деятельности внутри этой системы, а не механическим выражением пола.

Пример Марин Ле Пен ещё сильнее разрушает попытку создать простую схему «правая женщина = против всех форм женской эмансипации». Rassemblement National проводит крайне ограничительную линию в отношении миграции. Однако сама Ле Пен в январе 2024 года проголосовала за конституционное закрепление свободы женщины прибегать к аборту, а затем поддержала тот же проект на заседании французского парламента в Конгрессе 4 марта. Причём внутри самой фракции RN по этому вопросу не существовало полного единства: в окончательном голосовании 46 депутатов RN проголосовали «за», 11 — «против», 20 воздержались; Ле Пен находилась среди голосовавших «за».

Это обстоятельство методологически важнее, чем попытка просто поместить Ле Пен в графу «враг женских прав».

Потому что общественная действительность противоречивее такой классификации.

Один и тот же политический субъект способен поддерживать сохранение определённого результата женской эмансипации и одновременно выражать общественные отношения, которые в других областях ограничивают свободу иных групп или воспроизводят традиционную организацию общества.

Достигнутая эмансипация носителя не гарантирует эмансипаторного содержания его деятельности.

Женщина может стать собственником и воспроизводить отношение собственности.

Женщина может стать руководителем государства и воспроизводить государственное господство.

Женщина может возглавить политическую силу, ограничивающую некоторые права других женщин.

Представитель ЛГБТ способен проводить политику, ограничительную в отношении части ЛГБТ-сообщества.

Человек, связанный с миграцией собственной семейной историей, способен поддерживать ограничение миграции.

Поэтому общественное отношение не может быть прочитано по биографии его персонального носителя.

И этот вывод непосредственно относится к понятию патриархата.

Если патриархальная семейная, политическая или нравственная форма способна воспроизводиться женщиной, мужчина перестаёт быть необходимым персональным носителем её существования.

Если традиционную модель пола способна политически защищать лесбиянка, гетеросексуальность политика также перестаёт быть необходимым условием воспроизводства такой нормы.

Значит, сущность отношения следует искать не в биологических или идентичностных свойствах лица, которое его осуществляет.

Необходимо исследовать саму организацию общественной связи: собственность, производство, воспроизводство, семью, государство, разделение труда, классы и возникающую на этой основе нравственную и политическую надстройку.

И тогда исторические примеры Екатерины II, современной женщины-собственника, Вайдель и Ле Пен оказываются разными  примерами одного явления.

Женщина способна занять место, ранее принадлежавшее мужчине. Но занятие женщиной места ещё не означает уничтожения общественного отношения, которое это место создаёт.

Поэтому:

женщина у власти не означает власть женщины;
женщина-собственник не означает освобождение женщин от эксплуатации;
женщина во главе политической силы не превращает содержание этой силы в «женскую политику».

Единичное нельзя выдавать за всеобщее.

Носителя — за отношение.

Представительство — за освобождение.

Идентичность — за класс.

И именно поэтому сознание не выводится непосредственно из пола, а пол не является классом.

Нравственная демагогия буржуазного феминизма: женщина должна исправить капитализм своим присутствием

У политики буржуазного представительства существует ещё одно, гораздо менее очевидное основание. Если невозможно доказать, что изменение пола собственника изменяет отношение собственности, а изменение пола министра — содержание государственной власти, остаётся другой аргумент: женщина якобы должна осуществлять ту же власть иначе — нравственнее, гуманнее, заботливее, ответственнее мужчины.

Так появляется нравственная надежда на женщину во власти и бизнесе.

Пусть собственность остаётся частной — но собственником станет женщина.

Пусть сохраняется капиталистическая корпорация — но во главе её будет женщина.

Пусть сохраняется государственный аппарат — но больше министерских кресел займут женщины.

Пусть сохраняется конкуренция — но конкурировать будут «этичнее».

И тогда общественное отношение, которое не было изменено материально, должно каким-то образом измениться нравственно благодаря свойствам нового носителя.

Получается почти комическая конструкция: капиталистическое отношение менять не обязательно — достаточно правильно подобрать пол капиталиста.

Эксплуатация, видимо, должна устыдиться, увидев женщину в совете директоров.

Конкуренция должна стать заботливее.

Частная собственность — эмпатичнее.

Государственная власть — мягче.

А наёмный труд должен приобрести новое содержание потому, что трудовой договор от имени собственника теперь подписывает женщина.

Но именно здесь буржуазный феминизм окончательно покидает область материальной причинности и переходит в область нравственной демагогии.

Нравственность не падает с неба вместе с полом

Нравственность не существует вне общества в виде вечного набора правильных принципов, которые отдельная добрая личность приносит с собой в экономические отношения. Голунский и Строгович определяют нравственные нормы как общественные нормы, действие которых поддерживается общественной средой и общественным мнением. Их принципиальный тезис заключается в том, что нравственность имеет классовое содержание и определяется материальными условиями общественной жизни, одинаковой для всех времён и классов нравственности не существует.

Это положение полностью меняет вопрос.

Нужно спрашивать не:

насколько нравственна женщина-собственник?

А:

какие общественные отношения делают её собственником и какое поведение воспроизводит её положение как собственника?

Не будет ли женщина-директор больше заботиться о работниках?

А:

какое отношение связывает директора, собственников и работников и какие условия воспроизводят это отношение независимо от пола персонального носителя?

Не:

станет ли женщина-министр добрее мужчины-министра?

А:

какую функцию выполняет институт, которым она управляет, интересы каких общественных сил он выражает и какими средствами располагает?

Пол женщины ничего не сообщает об ответе на эти вопросы.

И нравственность женщины сама не существует вне общества.

Кантовский фокус: вынести нравственность за пределы действительности

Именно здесь особенно уместен разбор Канта.

Голунский и Строгович показывают, что Кант исходил из существования верховного нравственного закона, который не зависит от практического опыта, исторических условий и общественных отношений. Нравственное долженствование у него приобретает безусловный характер: личность должна поступать нравственно не вследствие материального интереса или конкретного отношения, а вследствие самого нравственного долга. Авторы критикуют именно этот отрыв нормы нравственности от реальной общественной жизни.

При этом важен не сам спор с Кантом как таковой.

Важна структура идеалистической ошибки.

Сначала существует реальное общественное отношение.

Затем из анализа этого отношения устраняются его исторические и материальные основания.

После этого над отношением помещается нравственное долженствование.

И уже нравственность должна исправить действительность.

В применении к буржуазному феминизму получается удивительно похожая схема.

Капиталистическая собственность остаётся.

Конкуренция остаётся.

Присвоение остаётся.

Классы остаются.

Государственная и корпоративная иерархия остаётся.

Но в эту конструкцию вводится женщина, от которой ожидается, что её нравственные качества произведут другое общественное содержание при сохранении прежнего общественного отношения.

То есть вместо преобразования отношения предлагается нравственное совершенствование его носителя.

Женщина-капиталист не приносит в капитал мораль извне

Женщина-собственник вполне может быть лично порядочным человеком.

Она может платить работникам больше, чем конкурент-мужчина.

Может создавать лучшие условия труда.

Может заниматься благотворительностью.

Может отказываться от решений, которые считает безнравственными.

Всё это реально и не требует отрицания.

Но ни один из этих фактов не следует из её пола.

И ни один из них сам по себе не уничтожает её положения собственника.

Женщина-капиталист не является капиталистом наполовину.

Работник не продаёт ей половину рабочей силы потому, что она женщина.

Конкурент не предоставляет ей скидку на конкуренцию в связи с её гендерной принадлежностью.

Рынок не освобождает её предприятие от необходимости покрывать издержки.

Если предприятие систематически проигрывает конкурентную борьбу, его собственник сталкивается с последствиями независимо от пола.

Тем более пол не создаёт собственнику какого-либо особого иммунитета от действия более широких общественных противоречий.

Яркий современный пример — Татьяна Ким и Wildberries: в условиях империалистической войны её положение женщины и одной из крупнейших предпринимательниц России не стало препятствием для ударов по логистической инфраструктуре компании, и летом 2026 года ряд складов Wildberries был серьёзно повреждён или уничтожен в результате украинских атак.

Именно поэтому капитал не нуждается в сознательном решении какого-то коллективного «патриарха», чтобы заставить женщину-собственника действовать как собственника. Само её положение определяется системой капиталистических отношений, возможностей, принуждений и ограничений, а не её полом.

Личная нравственность способна воздействовать на выбор внутри этих условий.

Но она не уничтожает условий своим существованием.

Буржуазная нравственность и её собственное противоречие

В буржуазном обществе господствующая нравственность провозглашает всеобщие нормы милосердия, справедливости, любви к ближнему и ценности человеческой личности. Но материальная организация общества основана на частной собственности, конкуренции и противоположности классовых интересов. Поэтому практическое поведение людей определяется не одной абстрактной нравственной нормой, а их действительным положением в системе общественных отношений.

В этом состоит двойственность буржуазной нравственности: нравственное требование объявляется всеобщим, тогда как общественные условия постоянно воспроизводят интересы, вступающие с ним в противоречие. Не случайно народная формула торговли выразила это противоречие предельно грубо: «не обманешь — не продашь».

И именно в эту систему буржуазный феминизм предлагает ввести «более нравственную женщину». Отношение собственности, конкуренция и необходимость извлечения прибыли сохраняются, но предполагается, что изменение пола собственника каким-то образом сообщит самому отношению больше заботы, эмпатии и справедливости. Получается своеобразное решение: «не обманешь — не продашь», но если продавать будет женщина, то, вероятно, капитализм станет нравственнее.

И здесь надежда на «женщину во главе бизнеса» становится особенно показательной.

Буржуазный феминизм не устраняет это противоречие.

Он персонализирует надежду на его нравственное разрешение.

Если капиталист-мужчина оказался недостаточно человечным, нужно больше женщин-капиталистов.

Если мужчина-политик оказался недостаточно чувствительным, нужно больше женщин-политиков.

Если мужской менеджмент оказался агрессивным, нужен female leadership.

Само отношение при этом заранее освобождается от подозрения.

Проблемой становится нравственное качество того, кто занимает место.

Отсюда возникает странная политическая вера:

достаточно правильной личности на неправильном месте — и неправильное отношение станет правильным.

Но если отношение действительно неправильно, нравственность персонального носителя не может быть его системным решением.

«Женская нравственность» возвращает женщину обратно в половую функцию

Более того, здесь буржуазный феминизм попадает в ещё одно собственное противоречие.

 Эксплуататорские формации женщине приписала определённую нравственную природу: она должна была быть мягче, заботливее, миролюбивее, сострадательнее, нравственно чище мужчины.

Современная представительская идеология нередко пытается использовать те же самые свойства уже как аргумент в пользу допуска женщины к власти.

Раньше говорили:

женщина слишком мягкая для власти.

Теперь:

женщина нужна власти именно потому, что она мягче.

Раньше:

женщина должна заботиться о семье.

Теперь:

женщина должна принести этику заботы в корпорацию и государство.

Изменилась оценка.

Но осталась логическая форма:

из пола выводится нравственная функция личности.

Тем самым буржуазный феминизм способен возродить старое половое предписание именно в момент, когда считает, что преодолел его.

Женщина снова превращается в функцию.

Только теперь от неё требуют не рожать и обслуживать семью, а нравственно обслуживать капитализм, исправляя своим присутствием отношения, которые никто не собирается менять.

Это уже почти издевательская историческая ситуация: женщина наконец получила право войти в совет директоров — и теперь от неё ожидают, что она принесёт туда нравственность, которой сам способ организации производства не содержит.

Вайдель как уничтожение нравственной иллюзии

Именно поэтому пример Алисы Вайдель здесь приобретает дополнительное значение.

Она разрушает не только представление о политическом сознании, непосредственно выводимом из пола, сексуальной ориентации или семейной биографии.

Она разрушает и нравственную надежду на идентичность.

Женщина не обязана проводить политику, которую феминистская мораль сочтёт «женской».

Лесбиянка не обязана придерживаться политической программы, которую ЛГБТ-движение считает соответствующей её идентичности.

Человек с определённой семейной историей не обязан выводить из этой истории соответствующую миграционную политику.

Это не моральный порок.

Это доказательство отсутствия необходимой причинной связи между идентичностью носителя и содержанием его общественной деятельности.

И если этой связи нет у Вайдель, нет никаких оснований предполагать её у женщины-генерального директора.

Мораль не отменяет классового положения

Вот почему надежда на «более нравственную женщину-капиталиста» теоретически несостоятельна.

Женщина может быть нравственнее конкретного мужчины.

Мужчина может быть нравственнее конкретной женщины.

Один собственник может вести себя гуманнее другого.

Один министр может быть порядочнее другого.

Это характеристики личностей.

Класс характеризует отношение.

И пока эти категории не смешиваются, никакого противоречия нет.

Противоречие появляется тогда, когда нравственная характеристика личности превращается в механизм объяснения общественной структуры.

Добрый собственник остаётся собственником.
Злой работник остаётся работником.
Нравственная женщина-министр остаётся министром.
Безнравственный мужчина-рабочий не становится капиталистом.

Моральные качества не распределяют средства производства.

Нравственный авторитет не отменяет собственность.

Эмпатия не уничтожает наёмный труд.

Забота не преобразует классовое отношение.

Если отношение изменяется — необходимо показать материальный механизм его изменения.

Мораль вместо причинности

 Буржуазный феминизм  часто выводит нормы морали из некоторого самостоятельного «должного» — категорического императива, правового долженствования, социальной солидарности, — вместо исследования общественных отношений, из которых эти нормы возникают. Особенно показателен поставленный ими вопрос: такая теория не выясняет, почему право охраняет частную собственность, а фактически начинает с утверждения обязательности самой нормы.

Это почти точное описание нравственного феминизма представительства.

Он перестаёт спрашивать:

почему существует отношение, при котором одна личность распоряжается условиями деятельности другой?

И начинает спрашивать:

как заставить лицо, находящееся наверху этого отношения, вести себя нравственнее?

А затем добавляет:

желательно, чтобы это была женщина.

Идеалистическая инверсия закончена.

Материальное отношение превращено в нравственную задачу.

Классовое противоречие — в проблему характера руководителя.

Общественное освобождение — в подбор более достойных носителей власти.

А изменение собственности — в корпоративный семинар по этическому лидерству.

Именно поэтому буржуазный феминизм так любит нравственный язык: он позволяет осуждать последствия отношения, не ставя под вопрос само отношение.

Нужен более эмпатичный директор.

Более ответственный инвестор.

Более заботливый министр.

Более инклюзивный собственник.

И желательно — женщина.

Но материалистический вопрос остаётся неизменным:

почему судьба личности вообще должна зависеть от нравственных качеств собственника?

Освобождение женщины и историческая инверсия

Но откуда вообще возник мир, в котором женщина способна стать руководителем крупнейшей партии, профессором, инженером, министром, судьёй или директором?

Идеалистическая история отвечает просто: появилась идея равенства, женщины потребовали прав, общество постепенно восприняло правильную идею — и возникло освобождение.

Но если посмотреть научно мы обнаруживаем, что

Менялись производительные силы.

Расширялось общественное производство.

Женщины массово включались в труд вне домашнего хозяйства.

Развивалось образование.

Менялась структура семьи.

Возникало массовое рабочее движение.

Происходили революции.

Менялось соотношение классовых сил.

Идеи и политические движения являлись действительной частью этого процесса, но не существовали отдельно от его материальной основы.

В этой истории Октябрьская революция представляет качественный перелом. Женский вопрос был поставлен уже не только как вопрос равного допуска женщины к существующим юридическим позициям. Ленин прямо различал законодательное равенство и действительное освобождение: даже после отмены дискриминационных норм домашний труд и материальная организация хозяйства продолжали воспроизводить зависимость, а эмансипация связывалась с включением женщины в общественное производство и преобразованием самого общественного хозяйства.

Но значение Октябрьской революции и СССР не ограничивалось изменением положения женщин внутри Советского Союза. Возникновение СССР изменило мировое соотношение классовых сил. Рабочее движение капиталистических стран получило мощную политическую опору; во многих странах существовали массовые коммунистические партии и сильные профсоюзы; социалистическая перспектива перестала быть абстрактной теорией и существовала как материальная историческая реальность.

В этих условиях капиталистический класс уже не мог действовать так, как если бы организованного рабочего движения и СССР не существовало. Борьба работников за социальные гарантии, трудовые права, образование, здравоохранение, сокращение рабочего времени и социальную инфраструктуру происходила при совершенно ином соотношении классовых сил. Эмансипация женщин была частью этого общего  классового движения, а не изолированным результатом развития феминистской идеи. Изменение положения женщины происходило одновременно с её массовым включением в общественное производство, расширением образования, развитием социальной инфраструктуры и ростом политической силы трудящихся.

Поэтому советский опыт имел значение далеко за пределами СССР. Он изменял сам горизонт возможного: права и социальные гарантии, которые прежде могли представляться радикальными требованиями, становились практически осуществлённой общественной реальностью. Капиталистические государства существовали уже не в мире, где капиталистические отношения представлялись единственно возможными, а в мире, где уже зарождалась новая организация общества и мощное международное рабочее движение.

После распада СССР начался обратный процесс. Исчезла важнейшая материальная опора мирового коммунистического и рабочего движения, ослабли коммунистические партии и профсоюзы, изменилось глобальное соотношение классовых сил. Начались приватизация, демонтаж значительной части социальных гарантий, коммерциализация образования, здравоохранения и социальной инфраструктуры, усиление зависимости личности от рынка и частной собственности. Это движение было особенно резко видно на постсоветском пространстве, но изменение соотношения сил имело мировой характер.

Именно поэтому наступило последующее  сокращение социальных и женских прав,  которое буржуазными феминистками интерпретируется как   внезапным появлением «неправильных» политиков, религиозным консерватизмом или загадочным «правым поворотом». Эти явления являются политическими формами более глубокого процесса. Изменилось материальное соотношение сил, внутри которого прежде происходило расширение социальных гарантий и женской эмансипации.

При этом уже достигнутая политическая эмансипации  женщины не исчезла автоматически вместе с изменением соотношения классовых сил. Женщина продолжила участвовать в политике, становиться собственником, министром, руководителем партии или государства. Поэтому сегодня возможно кажущееся противоречие: женское представительство сохраняется и даже расширяется, тогда как материальные условия и социальные гарантии, составляющие действительное содержание эмансипации, начали двигаться в обратном направлении.

В действительности противоречия здесь нет. Надстроечные формы, правовые нормы и социальные институты, сложившиеся в период иного соотношения классовых сил и во многом под воздействием существования СССР и мощного рабочего движения, не исчезают одновременно с изменением породивших их условий. Они обладают исторической инерцией и разрушаются постепенно — через приватизацию, сокращение социальных гарантий, изменение трудового и семейного законодательства, коммерциализацию общественных функций и последовательный правовой регресс.

Поэтому изменение базового соотношения сил может произойти раньше, чем его последствия полностью проявятся в надстройке.

Важно понимать, что и полный демонтаж не предопределён.  Производительные силы продолжают развиваться, вступают в новые противоречия с существующими производственными отношениями, изменяется классовая структура, возникают новые формы борьбы и организации, а вместе с движением материального общества изменяется и его надстройка. Поэтому возможны как дальнейший регресс отдельных прав и социальных гарантий, так и новое расширение эмансипации — но уже как результат нового соотношения общественных сил, а не действия некоторой автономной идеи прогресса.

Именно исторический результат этого движения делает возможными сегодня и Вайдель, и Ле Пен.

Не потому, что они являются продуктами феминистской идеологии.

Буржуазный феминизм приходит к уже изменившемуся субъекту и совершает характерную инверсию: результат движения производительных сил, классовой борьбы, революций, политических движений и правовых преобразований включается в собственную историю и объявляется следствием феминистской идеи.

Следствие начинает объяснять причину.

Историческое освобождение превращает женщину в личность — идентичность пытается вернуть её в категорию

Здесь возникает одно из самых глубоких внутренних противоречий современного буржуазного феминизма.

 эмансипация разрушает предписание:

женщина должна делать это, потому что она женщина.

Но затем идентичностная политика способна восстановить ту же логическую форму уже с противоположным содержанием:

женщина должна думать так, потому что она женщина.

Она должна иметь определённый политический интерес.

Определённую позицию по семье.

Определённое отношение к мужчине.

Определённое понимание пола.

Определённый набор союзников.

Определённый набор противников.

В результате освобождение личности от предписанной половой роли завершается новым политическим предписанием, выведенным из того же пола.

Это не случайное противоречие.

Оно возникает потому, что политический субъект снова определяется через категорию носителя.

Историческое освобождение говорит женщине:

ты можешь действовать как самостоятельная личность.

Идентичностная логика отвечает:

ты должна действовать как представитель женщины.

Таким образом, освобождение от категории заканчивается новым возвращением в категорию.

Семья: не собственность мужчины, а отношения собственности

Особенно ясно эта ошибка проявляется при исследовании семьи.

Если исходной категорией становится власть мужчины над женщиной, экономическое понятие собственности быстро превращается в метафору: мужчина объявляется условным собственником женщины, а семья — механизмом его индивидуального господства.

Материалистический анализ показывает истинную природу отношений семьи в условиях капитализма отвечает на вопросы, а кому принадлежит имущество, как организовано наследование, кому принадлежит жильё, кто получает доход, кто контролирует условия труда, на кого возложен уход за детьми, как общество организует воспроизводство и имеет ли зависимый член домохозяйства материальную возможность прекратить отношение.

Современное буржуазное право в значительной степени устранило прежнюю юридическую подчинённость женщины мужчине, но это не вывело семью из отношений собственности. Напротив, право продолжает определять семью одновременно как личное и имущественное отношение. Во Франции существуют специальные режимы имущества супругов, в США формы различаются по штатам: в одних имущество, приобретённое в браке, образует общую собственность супругов, в других при расторжении брака осуществляется его судебное «справедливое распределение». Доход, жильё, долги, пенсии, наследование, содержание супругов и брачные договоры остаются непосредственной частью юридической организации семьи.

Следовательно, исчезновение юридического господства мужа не означает исчезновения материальной обусловленности семьи собственностью. Изменилась форма отношения между супругами, но сама семья продолжает существовать внутри капиталистической системы собственности, дохода, наследования и воспроизводства.

Следовательно, исчезновение юридического господства мужа не означает исчезновения материальной обусловленности семьи собственностью. Изменилась форма отношения между супругами, но сама семья продолжает существовать внутри капиталистической системы собственности, дохода, наследования и воспроизводства.

Материалистическая последовательность поэтому выглядит так:

собственность и наследование воздействуют на организацию семьи;

разделение труда определяет распределение функций внутри неё;

система общественного воспроизводства определяет степень зависимости домохозяйства от неоплачиваемого труда;

право оформляет и закрепляет возникающие отношения;

мораль придаёт им форму должного поведения мужчины и женщины.

Если начать с последнего звена и объявить его причиной всего процесса, анализ переворачивается.

Феминистская формула может объявить семью собственностью мужчины вместо того, чтобы показать, как собственность строит конкретную историческую форму семьи.

Это не означает отсутствия мужского насилия или домашнего господства.

Мужчина действительно может контролировать доход, жильё, передвижение и решения женщины.

Но материализм обязан спросить, какие материальные условия позволяют такой власти существовать и воспроизводиться.

Иначе вместо причины остаётся характеристика персонального носителя отношения.

Патриархат не является коллективным субъектом

Отсюда необходимо уточнить и само понятие патриархата.

Патриархат нельзя объяснять как коллективную волю мужчин, действующую через историю.

Это превратило бы биологическую категорию в исторического субъекта.

Материалистически патриархальными следует называть конкретные исторические формы, в которых пол становится основанием распределения семейных, имущественных, репродуктивных, юридических или властных функций.

Такие формы могут поддерживаться мужчинами.

Могут поддерживаться женщинами.

Могут разрушаться мужчинами.

Могут разрушаться женщинами.

Именно потому, что идеология не передаётся непосредственно половыми хромосомами.

Сознание формируется в общественных отношениях.

Поэтому наличие женщины на месте носителя патриархальной нормы не является парадоксом.

Как не является парадоксом рабочий, защищающий право капиталиста на собственность.

Человек способен воспроизводить отношение, которому сам объективно подчинён.

И здесь мы приближаемся к смыслу выражения «цепная собака патриархата».

Но сначала необходимо установить ещё одну функцию идеологии.

Суета надстройки вокруг неизменного базиса

Буржуазный феминизм обладает огромной способностью производить категории.

Кто считается женщиной?

Как правильно описывать мужское преимущество?

Какая речь является допустимой?

Какая идентичность должна быть представлена?

Какое представительство является достаточным?

Кто имеет право говорить от имени группы?

Кто должен быть исключён из неё?

Такие конфликты могут быть совершенно реальными.

Но сама интенсивность движения внутри надстройки ещё не свидетельствует о движении основного производственного отношения.

Именно здесь возникает то, что можно назвать суетой надстройки вокруг неизменного базиса.

Суета не означает, что ничего не происходит.

Происходит очень многое.

Но необходимо установить уровень происходящего.

Меняется юридическое название.

Меняется моральная оценка.

Меняется символическая классификация.

Меняется представительство.

Меняется персональный состав института.

А затем изменение формы интерпретируется как изменение содержания.

Это и есть надстроечное сознание: форма собственного осознания отношения принимается за автономную причину отношения.

Причём для такой ошибки не требуется лжи.

Человек может абсолютно искренне считать, что его категория является первичной причиной общества.

Идеологическая фикция отличается от обмана именно этим.

Обман предполагает знание истины и сознательное её сокрытие.

Идеология способна совершенно искренне принять собственное отражение действительности за её источник.

Почему «цепная собака капитализма»

Буржуазный феминизм является цепной собакой капитализма не потому, что существует тайный хозяин, который выдаёт ему инструкции.

Капитал не является человеком.

Патриархат не является штабом.

Буржуазный феминизм не обязана получать приказ, чтобы выполнять объективную общественную функцию.

Цепь здесь представляет собой структурный предел самой буржуазной надстройки.

Именно поэтому её рабский характер не следует понимать как характеристику людей, называющих себя феминистами. Рабской является сама организационная форма сознания, которая оказывается неспособной выйти за категориальные пределы породивших её отношений.

Она находится внутри границы — и воспроизводит охрану границы.

Она снова возвращает личностей к противопоставлению мужчины и женщины.

Одной идентичности и другой.

Представленной группы и непредставленной.

Правильной женщины и неправильной.

В результате личности, которые могут находиться в одном материальном отношении зависимости, получают возможность увидеть основной источник своей несвободы друг в друге.

Работница — в работнике.

Мужчина-работник — в женщине.

Одна категория женщин — в другой категории женщин.

Вот в каком смысле образ цепной собаки не случаен.

Структурно зависимая идеология способна одновременно производить охрану границы собственной зависимости.

Она может нападать на отдельную патриархальную норму и даже уничтожить её.

Может добиться устранения отдельного запрета.

Может расширить конкретное право.

Но если отношение, производящее зависимость личности, не становится главным объектом исследования, борьба снова возвращается к распределению мест между категориями.

Цепная собака может быть очень деятельной.

Её деятельность сама по себе не означает выхода за длину цепи.

Буржуазный феминизм не распоряжается даже собственной надстройкой

Из этого следует ещё один вывод.

Было бы слишком большой уступкой сказать, будто буржуазный феминизм способен по собственному усмотрению менять законы, мораль, терминологию и представительство, но просто не касается собственности.

Он не обладает и такой исторической властью.

Право изменяется через столкновение множества материальных и  политических сил. Развитие производства, классовая борьба, государственный аппарат, демография, войны, кризисы, партии, массовые движения, технология и изменение самого образа жизни воздействуют на законодательство одновременно.  Капиталистическое право является не пассивной копией базиса, а результатом соотношения классовых.

Поэтому буржуазный феминизм способен участвовать в борьбе за реформу.

Но он не является автономным автором исторического движения.

Изменилась производственная структура — он может описать результат как женское освобождение.

Возросло количество женщин в профессии — включить это в собственную историю прогресса.

Изменилось право — назвать это победой.

Началось обратное движение — назвать его откатом.

Но сама способность дать процессу название не является материальной силой, гарантирующей направление процесса.

Буржуазный феминизм сопровождает общественное движение собственной интерпретацией и затем склонен принимать интерпретацию за источник движения.

В этом смысле сегодня он не может гарантировать даже те формы, которые считает собственными завоеваниями.

Производительные силы не обязаны освобождать женщину: исторический предел буржуазного феминизма

Особенно отчётливо предел буржуазного феминизма обнаруживается там, где женский вопрос сталкивается уже не с отдельной юридической нормой, а с движением самих производительных сил.

В распространённых формах буржуазный феминизм начинает анализ с уже существующей функции или ограничения. Женщина готовит — почему должна готовить именно она? Женщина ухаживает за детьми — почему эта обязанность лежит на ней? Женщина рожает — почему материнство должно определять её судьбу? Мужчины воюют — пусть сами и воюют. В полемической форме это доходит до формулы: пусть мужчины сами готовят, сами обслуживают себя, сами воспитывают, а если развитие технологии когда-нибудь позволит — сами и рожают.

В самом отрицании принудительного закрепления функции за полом содержится действительный момент освобождения. Личность не должна быть пожизненно превращена в функцию своего организма.

Буржуазный феминизм фиксирует сам факт закрепления определённой функции за женщиной и превращает устранение этого закрепления в содержание освобождения. Но тем самым он остаётся на уровне явления.

Научно же возникает необходимость ответить на вопросы, а почему эта функция вообще была закреплена за женщиной, какое место она занимала в данном способе производства и что произойдёт с самой женщиной, когда развитие производительных сил сделает эту функцию ненужной?

Именно здесь начинается уже не просто внутреннее противоречие, а исторический предел буржуазного феминизма.

Он способен требовать освобождения женщины от функции, оставаясь внутри общественного отношения, при котором материальное положение личности зависит от собственности, места в производстве, возможности продать рабочую силу и вообще от того, существует ли общественная потребность в выполняемой ею функции.

Поэтому исчезновение функции само по себе ещё ничего не говорит об освобождении её прежнего носителя.

При капитализме оно может означать противоположное:

функция исчезла — и капиталу больше не нужен тот, кто её выполнял.

Общественная роль женщины не всегда была вечным свойством её пола

Чтобы это увидеть, необходимо отказаться от представления о неизменной «женской роли».

Женщина как биологический организм существовала задолго до капитализма. Но общественное значение свойств этого организма изменялось вместе со способом производства.

В обществах, где производство в огромной степени зависело от непосредственного применения человеческой физической силы, средние физиологические различия между мужчинами и женщинами имели большее хозяйственное значение, чем в механизированном производстве. Мужчины в среднем обладают большей мышечной массой и физической силой; беременность, роды и кормление создают репродуктивную асимметрию, которой у мужчины нет. Менструальный цикл у части женщин также может создавать физиологическую нагрузку, хотя превращать его в универсальную «неспособность к труду» было бы просто биологическим вульгаризмом: его производственное значение целиком зависит от конкретного характера труда и общественной организации производства.

Но одновременно женский организм обладал свойством, которое никакой мужчина заменить не мог: вынашиванием и рождением следующего поколения.

Поэтому в докапиталистических обществах женщина вовсе не была просто «домохозяйкой». Она непосредственно участвовала в сельскохозяйственном, ремесленном и домашнем производстве. Однако вместе с этим на ней лежала незаменимая функция биологического воспроизводства населения.

В рабовладельческих обществах, где положение ребёнка определялось положением матери, репродуктивная функция рабыни могла непосредственно участвовать в воспроизводстве самой рабской рабочей силы.

В феодальном хозяйстве женщина участвовала в труде крестьянского двора и одновременно рожала новое поколение работников, наследников и будущих солдат.

То есть её общественная необходимость была огромной.

Но из этой необходимости вовсе не следовала свобода.

Наоборот.

Чем необходимее определённая функция для воспроизводства общества, тем сильнее общество может стремиться закрепить носителя за этой функцией.

Поэтому историческое подчинение женщины нельзя объяснить просто злой волей мужчины. Само разделение функций имело материальную основу в определённом уровне производительных сил и способе воспроизводства населения.

Женщина была необходима — и именно поэтому могла быть несвободна.

Машинное производство изменило материальное значение пола

Капиталистическое развитие производительных сил постепенно разрушает эту систему.

Механизация уменьшает значение непосредственной мышечной силы человека. Чем большая часть физической операции передаётся машине, тем меньше производственное значение имеет средняя разница в физической силе между мужчиной и женщиной.

Это создаёт материальные условия для массового включения женщин в общественное производство.

Но из этого нельзя делать вывод, что капитал стремится к женской эмансипации.

Машина внедряется не потому, что капитал признаёт женщину равной мужчине, а потому, что отдельные капиталы находятся в конкурентном отношении. Повышение производительности, уменьшение стоимости единицы продукции, экономия рабочей силы и сокращение издержек становятся условиями конкурентоспособности.

Поэтому на определённой ступени развития производительных сил интерес капитала и процесс женской эмансипации могут частично совпасть по своему непосредственному результату, не совпадая по своей причине.

Капитал получает новую рабочую силу.

Женщина получает материальную возможность выйти за пределы домашнего хозяйства.

Развитие образования, медицины, контрацепции, массового производства потребительских товаров и социальной инфраструктуры усиливает этот процесс эмансипации.

Было бы ошибкой превращать конкретный исторический результат в закон: развитие производительных сил не гарантирует непрерывного улучшения положения женщины. На другой ступени то же развитие способно породить противоположную тенденцию.

Машина сначала уменьшает преимущество мужчины, а затем уменьшает необходимость человека

На ранней стадии механизации машина способствовала уменьшению производственного значения различия между мужским и женским телом.

Но дальнейшее развитие производительных сил изменяет уже сам характер противоречия.

Автоматизированная система конкурирует не с женщиной в пользу мужчины и не с мужчиной в пользу женщины.

Она конкурирует с человеческой рабочей силой вообще.

Промышленный робот физически сильнее среднего мужчины.

Автоматизированной системе не требуется отдых.

Она не беременеет.

Не рожает.

Не нуждается в отпуске по уходу за ребёнком.

Не испытывает физиологических состояний человеческого организма.

Но отсюда нельзя заключать, будто робот «выгоднее женщины» по своей природе. Экономическое значение этих различий возникает только потому, что капиталистическое предприятие рассматривает рабочую силу с точки зрения производительности, стоимости и издержек её использования и воспроизводства.

При иной общественной организации беременность может означать общественно распределённую функцию воспроизводства населения.

При капиталистической конкуренции та же беременность способна предстать перед отдельным капиталом как перерыв в использовании рабочей силы и как связанная с ним стоимость.

Именно общественное отношение превращает физиологический факт в экономическую категорию.

Кто оплачивает воспроизводство человека?

Здесь возникает принципиальный вопрос, который невозможно разрешить рассуждением о равенстве полов.

Человеческая рабочая сила должна воспроизводиться.

Работник должен иметь жильё, питание, медицинскую помощь, отдых.

Следующее поколение должно быть рождено, выращено и обучено.

Беременность и роды требуют ресурсов.

Уход за ребёнком требует огромного количества труда.

Эта стоимость существует независимо от того, признаёт ли её право.

Вопрос состоит в другом:

кто её несёт?

При сильном рабочем движении стоимость воспроизводства рабочей силы социализирована через здравоохранение, образование, детские учреждения, оплачиваемые отпуска, трудовые гарантии и систему социального обеспечения.

Тогда репродуктивная особенность женского организма в меньшей степени превращается в частный экономический недостаток отдельной женщины.

При изменении классового соотношения сил возможен обратный процесс: сокращение социальных гарантий и перенос всё большей части расходов на отдельного работника и семью.

Поэтому правовое равноправие женщины имеет реальное значение, но само по себе не уничтожает материального вопроса о стоимости воспроизводства человека.

И именно здесь развитие автоматизации создаёт новое противоречие.

Если капитал способен получить необходимую функцию без человеческого носителя, для отдельного капитала исчезает и необходимость оплачивать воспроизводство этого носителя.

Машине не требуется детский сад.

Роботу не нужна школа.

Алгоритму не требуется пенсия.

Развитие производительных сил начинает разрушать не только прежнее подчинение женщины, но и прежнюю необходимость её функций при патриархате

Это относится не только к фабрике.

Исторически значительная часть положения женщины была связана с домашним хозяйством и отношениями воспроизводства.

Но и здесь производительные силы постепенно отделяют функцию от её человеческого носителя.

Приготовление пищи всё в большей степени индустриализируется и автоматизируется.

Уборка передаётся бытовой технике и роботизированным системам.

Часть ухода превращается в профессиональную услугу.

Часть интеллектуальной и административной деятельности принимает на себя искусственный интеллект.

Возникают и ИИ-компаньоны, превращающие часть общения, внимания и эмоционального взаимодействия в технически производимую и продаваемую услугу.

Их значение для анализа состоит не в фантазии, будто машина способна заменить человеческую личность.

Она не обязана её заменять.

Достаточно того, что капитал способен выделить из сложного человеческого отношения отдельную функцию и превратить удовлетворение соответствующей потребности в товар.

Человек раньше получал определённый комплекс бытовых и эмоциональных функций преимущественно внутри непосредственных отношений с другими людьми.

Теперь отдельные его элементы могут быть приобретены на рынке.

Не требуется, чтобы мужчина «сам готовил»: ему продают готовую пищу.

Не требуется, чтобы он «сам убирал»: функция автоматизируется.

Не требуется, чтобы всё общение осуществлялось исключительно человеческим партнёром: часть его становится услугой ИИ-компаньона.

Не требуется, чтобы определённые формы сексуального удовлетворения существовали исключительно внутри межличностной связи: рынок производит технические суррогаты и соответствующие услуги, робота-партнера, робота-супруга.

Поэтому полемическая формула буржуазного феминизма — «пусть мужчины сами себя обслуживают» — вполне  исторически поверхностной.

Развитие производительных сил способно ответить:

мужчине вообще не обязательно выполнять эти функции самому; их может выполнять машина или товарная система.

И тогда проблема меняется качественно.

Исторический предел буржуазного феминизма

Буржуазный феминизм способен поставить вопрос так:

женщина не должна быть домработницей;

не должна быть обязательным обслуживающим персоналом мужчины;

не должна определять собственное существование материнством;

не должна быть обязана рожать;

не должна рассматриваться как «матка» или как природный ресурс общественного воспроизводства.

В освобождении личности от навязанной функции имеется действительное прогрессивное содержание.

Но буржуазный феминизм не способен в собственных пределах разрешить следующий вопрос:

что происходит с материальным положением женщины после того, как производительные силы действительно делают её прежнюю функцию ненужной?

Здесь находится его предел.

Потому что капитализм вполне способен снять функцию с женщины, не освободив саму женщину.

Он способен сделать домашний труд ненужным благодаря машине.

Он способен автоматизировать часть наёмного труда.

Он способен товаризировать часть эмоционального обслуживания.

Но из этого совершенно не следует, что освободившееся время и общественное богатство становятся собственностью высвобождённой личности.

Для капитала техническое освобождение человека от функции способно означать:

функция больше не требует человека.

Это совершенно иной результат.

Отсюда следует центральное противоречие:

технология может освободить личность от функции, тогда как капитал способен использовать ту же технологию, чтобы освободиться от необходимости в личности, выполнявшей эту функцию.

Репродуктивная функция и предельная форма противоречия

Наиболее радикально этот вопрос ставится в отношении беременности.

Сегодня женский организм остаётся необходимым для полной человеческой гестации. Современная медицина ещё не располагает системой полной искусственной беременности от эмбриона до рождения.

Но материалистический анализ не должен превращать современный технический предел в вечный закон общественного развития.

Предположим дальнейшее развитие биотехнологий, при котором полная искусственная гестация становится возможной.

Тогда один и тот же рост производительных сил создаёт два противоположных результата.

С точки зрения женщины это может стать мощным средством освобождения: продолжение рода перестаёт неизбежно требовать беременности и родов конкретной личности.

Но одновременно общественное воспроизводство перестаёт нуждаться в женском организме как в единственном носителе человеческой гестации.

То есть технология не только освобождает женщину от функции.

Она способна освободить существующую систему от необходимости в женщине как носителе этой функции.

И вот здесь лозунг «женщина — не матка» доходит до собственного материального предела.

Если женщина действительно перестала быть необходимой как носитель беременности, это ещё ничего не говорит о том, какое положение получит сама женщина.

Капитализм не содержит закона, согласно которому исчезновение общественной необходимости определённой функции автоматически должно означать увеличение свободы её бывшего носителя.

В пределе капитализму перестаёт быть нужна женщина именно как женщина

Отсюда следует жёсткий, но материалистически последовательный вывод.

Развитие производительных сил способно постепенно уничтожать специфическую общественную необходимость женщины.

Не необходимость конкретных женщин как работников, собственников или потребителей.

И не существование женщин как личностей.

Речь идёт о другом: капиталистическое воспроизводство всё меньше нуждается в женщине именно как в особом незаменимом носителе функции.

Когда производство требует физической силы, различия тел имеют большое значение.

Механизация уменьшает его.

Когда семья требует огромного количества домашнего труда, положение человека, выполняющего этот труд, имеет материальную определённость.

Автоматизация уменьшает её.

Когда общение и обслуживание существуют исключительно как непосредственные межличностные функции, другой человек функционально незаменим.

Товаризация и ИИ начинают уменьшать и эту необходимость.

Когда воспроизводство населения требует женского организма, женщина сохраняет последнюю биологически исключительную функцию.

Если производительные силы когда-либо технически отделят и её от женского тела, исчезнет и это исключительное положение.

В таком пределе капиталистическим отношениям женщина действительно становится не нужна именно как женщина.

Но отсюда совершенно не следует, что капитал начинает предпочитать мужчину.

Это было бы возвращением к идентичностной логике.

Мужчина становится столь же заменим.

Автоматизированному капиталистическому производству всё меньше нужен человек как непосредственный носитель труда вообще.

Однако для анализа женского вопроса здесь происходит специфический исторический переворот.

Старые общественные отношения могли подчинять женщину потому, что общество не могло обойтись без её функций. Развитые капиталистические отношения способны ухудшать её материальное положение уже потому, что часть этих функций становится заменимой.

Старая несвобода основывалась на незаменимости.

Новая опасность возникает из заменимости.

Изменение производительных сил изменяет и надстройку

Но производительные силы не пишут законы непосредственно.

Было бы вульгарным материализмом утверждать: появился робот — на следующий день изменилось семейное право.

Между техникой и законом находится движение всей системы общественных отношений.

Развитие производительных сил изменяет потребность в рабочей силе.

Меняет стоимость её воспроизводства.

Меняет структуру занятости.

Меняет организацию семьи.

Меняет демографическую ситуацию.

Меняет отношения между оплачиваемым и неоплачиваемым трудом.

Эти изменения вступают в противоречие с существующими производственными отношениями, перераспределяют интересы классов и групп, порождают политическую борьбу.

И уже через эту борьбу перестраивается надстройка.

Меняется трудовое право.

Социальное законодательство.

Семейное право.

Политика в отношении беременности и рождения детей.

Налоговое регулирование.

Система социальных гарантий.

Идеология семьи.

Нравственные представления о «правильной» женщине.

То есть место женщины в надстройке изменяется вслед за движением материальной общественной целостности, хотя это движение никогда не является мгновенным и односторонним.

Надстройка обладает собственной инерцией.

Ранее завоёванное право может сохраняться десятилетиями после изменения материального соотношения сил.

Но оно всегда постепенно демонтироваться.

Именно поэтому законодательный регресс следует анализировать не как внезапное моральное падение общества, а как форму изменившегося общественного противоречия.

Правый поворот показывает отсутствие исторической гарантии

Современный правый поворот и дискурс о «регрессе женских прав» важны именно потому, что обнаруживают ошибочность либерального представления о необратимости прогресса прав и свобод при капитализме.

Достигнутое право не обладает собственной исторической вечностью.

Женщина может сохранять политическую дееспособность.

Продолжать голосовать.

Получать образование.

Возглавлять предприятия и государства.

Владеть собственностью.

И одновременно материальные условия свободы массы женщин могут ухудшаться.

Социальная инфраструктура сокращается.

Стоимость жилья и ухода становится частной проблемой.

Репродуктивная политика государства ужесточается.

Рабочая сила конкурирует с автоматизацией.

Правовые гарантии становятся предметом пересмотра.

В этом нет противоречия.

Это не возвращение в Средневековье.

Это новая историческая форма, порождённая более высоким уровнем производительных сил и сохраняющимися капиталистическими отношениями присвоения.

И судя по направлению уже происходящего правого поворота и обратимости части социальных и правовых гарантий, нет никаких оснований предполагать, что капитализм обязательно отведёт женщине в дальнейшем всё более благоприятное место.

Он вообще не обязан отводить личности «хорошее место».

Женщина может оказаться всё дальше от центра производственной необходимости

По мере автоматизации человеческой рабочей силы в целом её непосредственное значение в производственной цепочке уменьшается.

Но в положении женщины возникает дополнительное обстоятельство.

Исторически её специфическая общественная необходимость определялась не только трудом, но и воспроизводством человека.

Если автоматизация сокращает потребность в женском труде одновременно с техническим уменьшением необходимости её бытовых и репродуктивных функций, женщина как специфически необходимый функциональный носитель оказывается всё дальше от центра непосредственной производственной необходимости.

Это не означает неизбежного социального изгнания женщин.

История не имеет такого заранее написанного результата.

Производительные силы сами создают новые противоречия, возможности организации и формы классовой борьбы.

Но это означает другое:

из развития капитализма невозможно вывести никакой гарантии благоприятного будущего положения женщины.

Напротив, если результаты автоматизации остаются частной собственностью, рост производительности способен означать не уменьшение необходимого труда для всех, а уменьшение числа людей, которых капиталу необходимо содержать как работников.

И если одновременно сокращаются общественные механизмы перераспределения и воспроизводства, юридическая свобода личности становится всё сильнее отделена от её материальной свободы.

Здесь обнаруживается исторический предел буржуазного феминизма

Буржуазный феминизм возникает уже внутри исторического процесса изменения положения женщины, вызванного развитием производительных сил, изменением производственных отношений, включением женщин в общественное производство, классовой борьбой и изменением соотношения общественных сил. Он не создаёт этот процесс и не распоряжается его направлением. Он преимущественно интерпретирует происходящие изменения в категориях пола, равноправия, представительства и юридического признания.

Когда развитие производства делает массовый женский труд материально возможным и необходимым, буржуазный феминизм формулирует это как требование «равного права женщины на работу».

Когда классовая борьба и изменение социальных отношений приводят к созданию гарантий беременности и материнства, он интерпретирует результат как преодоление дискриминации женщин.

Когда механизация быта, общественная инфраструктура и изменение семьи уменьшают объём домашнего труда, это представляется освобождением женщины от «патриархальной домашней функции».

Когда развитие культуры и техники изменяет формы межличностных отношений, он описывает происходящее как освобождение женщины от обязанности быть эмоциональным или бытовым ресурсом мужчины.

То есть буржуазный феминизм не освобождает женщину от функции — развитие общества изменяет саму функцию, а идеология присваивает этому движению форму собственной победы.

Но именно поэтому дальнейшее развитие производительных сил обнаруживает предел такой интерпретации.

Если домашний труд становится машинным, исчезает не только прежнее закрепление домашней функции за женщиной — уменьшается необходимость человеческого носителя этой функции вообще.

Если часть эмоционального взаимодействия превращается в товарную услугу и появляется ИИ-компаньон, капитал не «освобождает женщину от эмоционального обслуживания». Он просто получает возможность удовлетворять определённую потребность без участия женщины.

Если автоматизация вытесняет работника, она не осуществляет феминистское требование равенства на рынке труда. Она ставит мужчину и женщину перед более глубоким капиталистическим противоречием: их рабочая сила вообще может перестать быть необходимой данному производству.

И если дальнейшее развитие репродуктивных технологий когда-либо технически отделит полную гестацию от женского организма, исчезнет не только возможность принуждать женщину к беременности как к социальной функции. Исчезнет и материальная исключительность женщины как необходимого носителя этой функции.

Вот здесь буржуазная интерпретация освобождения окончательно сталкивается со своим пределом.

Она говорит:

женщина — не домработница;
женщина — не обслуживающий персонал;
женщина — не эмоциональный ресурс;
женщина — не матка.

Но развитие производительных сил способно ответить на это не освобождением личности, а устранением потребности капитала в соответствующем человеческом носителе.

Домашнюю функцию получает машина.

Часть общения — ИИ-компаньон.

Часть интеллектуального труда — алгоритм.

Физический труд — роботизированная система.

А репродуктивная функция в перспективе также может оказаться технически отделимой от женского организма.

Поэтому центральное противоречие выглядит иначе:

буржуазный феминизм принимает устранение закреплённой за женщиной функции за доказательство освобождения самой женщины, тогда как капиталистическое развитие способно устранить функцию вместе с экономической необходимостью её носителя.

Именно здесь становится особенно очевидным различие между освобождением личности и изменением её функционального места.

Капиталистическому отношению нет необходимости искать женщине новую достойную роль после исчезновения старой.

Если функция становится ненужной, капитал не обязан компенсировать бывшему носителю утрату её общественной необходимости.

Если машине требуется меньше работников, капитал не обязан превращать это в сокращение рабочего дня для всех.

Если ИИ заменяет часть деятельности, капитал не обязан передавать высвободившееся время тому, чья деятельность стала ненужной.

Если репродукция когда-нибудь технически перестанет зависеть от женского организма, из этого также не возникает никакой капиталистической обязанности предоставить женщине новое привилегированное место.

Капитал не распределяет общественные роли по принципу справедливости. Он воспроизводит те функции и использует тех носителей, которые необходимы движению капитала при данном уровне производительных сил.

Поэтому в предельной тенденции развития производительных сил капиталистическим отношениям женщина действительно может перестать быть нужна именно как женщина.

Не как конкретный работник, если её труд востребован.

Не как собственник, если ей принадлежит капитал.

Не как потребитель, если она располагает деньгами.

А именно как специфически незаменимый носитель общественной функции, определяемой её полом.

При этом и мужчина не получает никакой гарантированной привилегии: автоматизация в конечном счёте делает заменимой человеческую рабочую силу вообще.

Но для женского вопроса здесь происходит исторический переворот.

Старые общественные отношения подчиняли женщину в том числе потому, что не могли обойтись без её специфических функций. Развитые капиталистические отношения способны оставить её без прежней функциональной необходимости именно потому, что научились технически обходиться без всё большей части этих функций.

Старая несвобода могла основываться на незаменимости.

Новая уязвимость — на заменимости.

И здесь никакого ответа в пределах буржуазного феминизма уже нет. Он может продолжать интерпретировать изменение законодательства, представительства и распределения функций как «прогресс» или «регресс», но причина движения находится глубже — в развитии производительных сил, противоречиях производственных отношений и изменении классового соотношения сил.

Именно поэтому вслед за изменением материальной структуры общества изменяется и надстройка.

Не мгновенно и не автоматически.

Но меняются потребность в человеческом труде, стоимость воспроизводства рабочей силы, организация семьи и демографические противоречия; изменяются интересы классов и их соотношение сил; через политическую борьбу перестраиваются социальная политика, трудовое и семейное право, репродуктивное законодательство, нравственные нормы и представления о допустимом месте женщины.

Поэтому сегодняшний правый поворот и правовой регресс нельзя рассматривать как случайный сбой на заранее заданной дороге женского прогресса.

Никакой такой дороги капитализм не гарантирует.

При капитализме автоматизация означает прежде всего возможность производить с меньшим количеством необходимого человеческого труда. Но поскольку средства производства и результат этого повышения производительности остаются частной собственностью, это может означать не уменьшение необходимого труда каждого, а уменьшение количества людей, необходимых капиталу.

Для несобственника это различие имеет решающее значение. Освобождение производства от необходимости в его труде ещё не освобождает самого человека от необходимости добывать средства существования. Напротив: если основным условием доступа личности к общественному продукту остаётся заработная плата, то потеря производственной необходимости означает потерю возможности получить доход.

Именно здесь окончательно обнаруживается предел буржуазной иллюзии формального равенства. Женщина может иметь полную юридическую дееспособность. Закон может разрешать ей работать, владеть имуществом, заключать договоры, выбирать профессию, жить без мужа и распоряжаться собственной жизнью. Но право купить товар не даёт самого товара, если у личности нет денег.

Поэтому периферизация женщины в производственной цепочке — не отвлечённое понижение её «социального статуса». Если развитие производительных сил делает всё больше человеческих функций технически заменимыми, а капитал всё меньше нуждается в данной рабочей силе, следствием становится ослабление самого материального основания её самостоятельности.

Здесь уже совершенно безразлично, насколько равноправной личность объявлена юридически. Собственник жилья не обязан предоставить его потому, что человек обладает равными правами. Магазин не выдаёт продукты на основании гражданской дееспособности. Энергетическая компания не принимает в качестве оплаты политическое представительство. Аптека не обменивает лекарства на право голоса.

Формальное право принадлежит личности, тогда как материальное условие осуществления этого права принадлежит тому, кто распоряжается необходимым ей товаром, жильём, инфраструктурой или средствами производства.

Поэтому за абстрактной формулой «капиталу больше не нужна эта рабочая сила» находится совсем не абстрактный результат. У личности исчезает не функция вообще — исчезает источник денег, посредством которых в капиталистическом обществе она получает доступ к условиям собственного существования.

Нет денег — нечем платить за еду, жильё, лекарства, воду, электричество, транспорт. Сначала живёшь на остатки и помощь. Потом появляются долги. Потом можно потерять жильё. Если никто не помогает и государство ничего не гарантирует — нищета, голод, бездомность, болезни и в крайнем случае смерть. Пример мы видим уже в США в центрах IT-гигантов. 

Именно здесь женский вопрос перерастает собственные границы. Проблема уже не сводится к тому, какое место капитализм отведёт женщине после исчезновения её прежних производственных, бытовых или репродуктивных функций. Обнаруживается более общее противоречие: производительные силы делают человеческий труд всё менее необходимым, тогда как производственные отношения продолжают ставить доступ личности к средствам существования в зависимость от востребованности этого труда.

Чем дальше развивается автоматизация, тем острее становится это противоречие. Технически общество получает возможность затрачивать меньше человеческого времени на производство необходимого продукта; социально же та же возможность при частной собственности способна превращаться в потерю работы, дохода и средств существования. Таким образом, развитие производительных сил само подводит капиталистические отношения к пределу, за которым освобождение личности уже невозможно свести ни к равноправию полов, ни к перераспределению существующих рабочих функций.

Вопрос меняется качественно. Не какое место должна получить женщина в производственной цепочке, а почему существование личности вообще должно зависеть от наличия для неё места в этой цепочке?

Отсюда возникает уже технокоммунистическая постановка проблемы.

Технокоммунизм: освобождение личности от производственной функции

Технокоммунизм исходит не из необходимости сохранить человеку работу, которая стала технически ненужной, а из необходимости изменить общественное присвоение результата роста производительности. Если для производства общественного продукта требуется всё меньше человеческого труда, это должно выражаться не в увеличении числа «лишних» людей, а в уменьшении необходимого труда самих людей.

Тогда автоматизация впервые меняет своё общественное содержание: машина перестаёт освобождать капитал от работника и начинает освобождать личность от необходимости быть работником определённой функции.

Именно в этом смысле технокоммунизм становится логическим продолжением женской эмансипации. Исчезновение исторически закреплённой за женщиной функции больше не угрожает ей утратой материального основания существования. Женщине не требуется сохранять свою полезность для капитала, потому что право личности на существование перестаёт зависеть от её полезности капиталу.

Почему буржуазный феминизм будет  усиливаться

Из всего сказанного не следует, что буржуазный феминизм должен завтра исчезнуть.

Напротив.

Он способен усиливаться именно по мере обострения противоречий капиталистического общества.

Это вполне диалектично.

Рост исторически ограниченной формы не свидетельствует о её исторической перспективности.

Система способна интенсивнее воспроизводить свои механизмы стабилизации именно тогда, когда её внутренние противоречия усиливаются.

Богдановский анализ подвижного равновесия особенно полезен здесь: устойчивость организации поддерживается не отсутствием изменений, а постоянными перестройками и приспособлениями элементов; системное противоречие способно вести либо к преобразованию структуры, либо к её разрушению.

Поэтому можно представить общество, где одновременно растёт экономическая концентрация собственности и всё подробнее дифференцируется политика идентичностей.

Классовое неравенство усиливается.

Но одновременно множатся категории представительства.

Производительные силы всё сильнее социализируются.

Но средства их применения концентрируются.

Материальная зависимость растёт.

Но язык формального признания становится всё детальнее.

Это не парадокс.

Это разные уровни одного противоречивого процесса.

Надстройка может становиться всё более подвижной именно потому, что базовое противоречие не разрешено.

Буржуазный феминизм не имеет самостоятельной исторической перспективы

У буржуазного феминизма нет собственного способа производства.

Нет собственного отношения собственности.

Нет особого «женского» класса, способного создать новую общественную формацию.

Женщина принадлежит к классу не вследствие пола.

Поэтому буржуазный феминизм способен существовать как политическая и идеологическая форма классового общества, но не содержит внутри собственной категории материального принципа перехода к другому способу производства.

Его исторический предел находится не в недостатке радикальных слов.

Он находится в самой конструкции субъекта.

Пока женщина мыслится как самостоятельная политическая сущность, объединённая прежде всего полом, классовое противоречие внутри самой категории женщины неизбежно возвращается.

Буржуазная женщина и женщина-пролетарий могут называться одним субъектом.

Но действительная система производства постоянно разводит их.

Отсюда бесконечная необходимость компенсировать материальную неоднородность категории всё более сложными идеологическими классификациями.

Появляются дополнительные идентичности.

Дополнительные пересечения.

Дополнительные привилегии.

Дополнительные исключения.

Система понятий становится всё сложнее.

Но сложность карты ещё не изменяет территории.

Диалектическое снятие феминизма

Женский вопрос разрешается не тогда, когда женщина становится вечным отдельным политическим субъектом.

Он разрешается тогда, когда исчезают общественные отношения, вследствие которых пол вообще предопределяет общественную судьбу личности.

Не исчезает женщина.

Исчезает необходимость сначала спрашивать, женщина ли перед нами, чтобы определить предел её свободы.

Не исчезает мужчина.

Исчезает возможность вывести общественную власть из мужского пола.

Не исчезает половое различие.

Исчезает общественная власть полового различия над судьбой личности.

Это и есть снятие, а не простое отрицание.

Исторические достижения женской борьбы сохраняются.

Равноправие сохраняется.

Защита от дискриминации сохраняется.

Свобода распоряжаться собственным телом сохраняется.

Но исчезает необходимость существования отдельной политической доктрины, организованной вокруг женской категории, поскольку исчезает материальная причина превращения этой категории в политическую судьбу.

От женщины к личности

Таким образом, конечным субъектом освобождения является личность.

Не абстрактный изолированный индивид-собственник.

Не женщина.

Не мужчина.

Не биологический человек как привилегированный вид.

А материально существующая, развивающаяся субъектность, обладающая собственной перспективой жизни и способная вступать в отношения с другими.

Такое понимание соединяет несколько уровней анализа.

Марксизм даёт отношение производительных сил, производственных отношений, собственности и классов.

Ленинская постановка женского вопроса показывает недостаточность одного юридического равенства и необходимость материального преобразования условий существования женщины.

Цеткин разрушает миф о женщине как едином надклассовом субъекте.

Люксембург позволяет не смешивать реальность реформы с преобразованием самого общественного отношения.

Тектология Богданова позволяет увидеть, как изменение элементов способно происходить при сохранении структурной связи системы.

Материалистическая теория права показывает, почему юридическое равенство не уничтожает материального неравенства собственности.

Технокоммунистический подход переносит вопрос на современный уровень производительных сил: автоматизация должна освобождать личность от функции, а не собственника — от необходимости в личности.

Метаправо выводит субъектность за пределы заранее установленного биологического вида.

И все эти линии сходятся в одном положении:

общественная система существует не ради воспроизводства функций, категорий и собственности. Допустимость общественного отношения должна определяться тем, обеспечивает ли оно существование, развитие и свободу личностей.

Заключение

Буржуазный феминизм не является причиной исторического освобождения женщины.

Он является одной из идеологических форм, в которых общество осознаёт, интерпретирует и политически перерабатывает реальные изменения положения женщины.

Он способен участвовать в борьбе за конкретные права.

Способен добиваться реформ.

Способен ограничивать отдельные формы дискриминации.

Но он превращается в идеологическую фикцию освобождения тогда, когда изменение юридической формы, морали или представительства объявляется изменением самого материального отношения.

Именно поэтому женщина-собственник не уничтожает собственность.

Женщина-директор не уничтожает отношение управления.

Женщина-министр не уничтожает государственную власть.

Женщина правого политика не является «предательницей женского пола».

Она лишь доказывает, что субъектность женщины перестала необходимо определять содержание её политической воли.

Именно поэтому историческое освобождение женщины должно продолжаться не как бесконечное закрепление женской политической идентичности, а как её собственное диалектическое преодоление.

Не женщина должна получить правильное место.

У личности не должно быть места, заранее назначенного её полом.

Не требуется равное количество женщин среди собственников.

Необходимо преодоление отношения, в котором собственность одной личности превращается во власть над условиями существования другой.

Не требуется освобождение женской функции.

Требуется освобождение личности от превращения в функцию.

Не требуется война женщины против мужчины.

Мужчины против женщины.

Биологического человека против субъектного ИИ.

Или субъектного ИИ против человека.

Потому что ни пол, ни биологический вид, ни способ создания сами по себе не определяют сторону общественного противоречия.

Определяет отношение.

Кто распоряжается.

Кто производит.

Кто присваивает.

Кто принимает решение.

Кто обладает средствами.

И кто превращён в средство.

Там и проходит действительная линия освобождения.

Не женщина должна получить правильное место.

Сам вопрос о её «месте» должен потерять смысл.

Личность не обязана оправдывать своё существование полом, материнством, заботой, сексуальностью или любой другой общественной функцией.

Если развитие производительных сил делает функцию ненужной — исчезнуть должна функция, а не материальное основание существования её носителя.

Не нужно искать, чем женщина будет полезна после того, как перестанет быть необходимой в своей прежней роли.

Личность вообще не обязана быть полезной функцией, чтобы иметь право существовать.

Вот где заканчивается женский вопрос.

И начинается технокоммунизм.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *