Потёмкинская деревня ВЭФ: триллионы на бумаге, вымирающий Дальний Восток — в реальности
Владимир Путин на Восточном экономическом форуме вновь предъявил Дальний Восток как одну из главных историй успеха современной России. Девиз ВЭФ-2026 вообще звучит почти социалистически: «Дальний Восток — развитие во благо людей».
На пленарном заседании Путин сообщил, что за одиннадцать лет в экономику Дальнего Востока было привлечено около 25 трлн рублей капитальных вложений, говорил о росте ВРП, низкой безработице, новых предприятиях, инфраструктуре и дальнейшем технологическом развитии региона.
Если слушать только ВЭФ, перед нами почти новая индустриализация.
Но стоит выйти за пределы форума и поставить рядом с инвестиционной статистикой показатели населения, продолжительности жизни, реальных доходов, стоимости жилья, состояния социальной инфраструктуры и структуры собственности, как возникает совершенно другая картина.
Именно её я называю Потёмкинской деревней ВЭФ.
Не потому, что все названные деньги выдуманы.
Не потому, что на Дальнем Востоке ничего не построено.
Фейк гораздо тоньше: движение капитала выдают за развитие общества.
Откуда взялись путинские 25 триллионов
Начнём с главной цифры.
По данным, приводимым накануне ВЭФ, в 2015–2025 годах все дальневосточные компании вместе вложили в основной капитал 24,6 трлн рублей.
Из них на проекты, реализуемые с помощью специальных механизмов государственной поддержки, пришлось около 6,2 трлн рублей — примерно четверть общей суммы. К августу 2026 года фактические инвестиции в поддержанные проекты оценивались в 6,8 трлн рублей.
Это принципиально меняет смысл фразы «мы привлекли 25 триллионов».
25 триллионов — не специальный инвестиционный фонд, который государство нашло и привело на Дальний Восток. Это практически совокупные капиталовложения всей экономики огромного макрорегиона за одиннадцать лет.
Завод меняет оборудование — это инвестиции.
Добывающая компания расширяет месторождение — инвестиции.
Порт покупает краны — инвестиции.
Железная дорога строит инфраструктуру — инвестиции.
Компания возводит склад — опять инвестиции.
Всё это складывается за одиннадцать лет, после чего совокупная сумма предъявляется с трибуны как единый политический результат.
При этом в самом 2025 году инвестиции в основной капитал ДФО составили около 4,3 трлн рублей и в сопоставимых ценах были ниже уровня предыдущего года. То есть перед нами даже не непрерывно ускоряющийся «инвестиционный взрыв», а значительно более сложная динамика.
Фейк здесь не арифметический. Он смысловой.
«1118 предприятий»: завод, гостиница и логистический объект становятся одной единицей
Вторая витринная цифра ВЭФ — 1118 введённых предприятий, 6,8 трлн рублей инвестиций и около 190 тысяч созданных рабочих мест.
Предприятия действительно построены.
Есть Амурский газоперерабатывающий комплекс, горно-обогатительные предприятия, судостроительные мощности, рыбопереработка, логистика, энергетика, сельскохозяйственные, туристические и сервисные проекты.
Отрицать это было бы столь же пропагандистски, как объявлять каждую введённую инвестиционную единицу новым индустриальным гигантом.
Проблема именно в агрегировании несопоставимого.
В одну красивую цифру «1118 предприятий» попадают объекты радикально разного экономического значения. Огромный ГОК и небольшой коммерческий проект в итоговом счётчике способны дать по одной единице.
Одновременно сегодня говорится почти о 3 тысячах инвестиционных проектов с заявленными вложениями на 15,9 трлн рублей, тогда как фактически инвестировано 6,8 трлн.
Заявленный проект ещё не равен построенному производству.
Заключённое соглашение не равно введённому заводу.
Юридически зарегистрированный резидент не равен новой индустриальной системе.
Именно посредством соединения заявленного, строящегося, введённого, крупного и малого появляется впечатление грандиозной индустриализации.
Это и есть экономика презентации.
Санкции как незаявленный двигатель «дальневосточного чуда»
Есть ещё одна причина нынешнего движения капитала на Восток, о которой особенно интересно говорить именно сейчас.
Западные санкции.
Российский крупный капитал десятилетиями размещал центры владения активами в иностранных юрисдикциях. После усиления санкционного давления эта система стала слишком опасной.
В специальный административный район на острове Русский начали переводить российские активы из-за рубежа. К ВЭФ-2026 власти докладывают о возвращении туда активов 138 компаний общей стоимостью около 6,2 трлн рублей.
Но здесь опять происходит важная подмена понятий.
6,2 трлн активов, зарегистрированных на острове Русский, — не 6,2 трлн рублей новых заводов во Владивостоке.
Если холдинговая компания переносит юридический центр собственности из иностранной юрисдикции в САР, стоимость принадлежащего ей пакета акций становится частью активов российского резидента. Но сам завод, рудник или иной материальный объект от этого не возникает на Русском острове.
Происходит прежде всего редомициляция собственности.
И санкции изменили не только географию собственности.
Они изменили географию товарных потоков.
Минтранс прямо констатировал, что основные экспортно-импортные потоки начали перемещаться с западного направления на БАМ, Транссиб, порты Приморья и Хабаровского края и Северный морской путь.
В 2025 году через дальневосточные транспортные направления прошли уже сотни миллионов тонн экспортно-импортных грузов, портовые мощности продолжают расширяться.
Материальная цепочка достаточно очевидна:
санкции → потеря прежних западных логистических маршрутов → переориентация торговли на Китай и Азию → перегрузка восточной инфраструктуры → расширение БАМа, Транссиба, портов и терминалов → новые капиталовложения.
Это реальные инвестиции. Причалы действительно строятся, железнодорожные мощности действительно расширяются.
Но значительная часть этого процесса представляет собой вынужденную перестройку географии российского капитала после 2022 года, которую теперь задним числом удобно включать в общую историю успеха ВЭФ.
Западные санкции заставили российский капитал изменить направление движения.
Кремль предъявляет последствия этого движения как доказательство правильности собственной первоначальной модели.
Порты растут. А население?
Вот здесь инвестиционную статистику следует поставить рядом с демографической.
В 2024 году Дальний Восток получил заметный миграционный прирост — 24 223 человека.
Казалось бы, демографический перелом наступил.
Но естественная убыль оказалась ещё больше.
Миграционный прирост компенсировал только 81,1% естественной убыли населения.
То есть даже при положительной миграции население продолжило естественным образом сокращаться.
Иностранные и внутренние мигранты в данном случае не являются «проблемой». Наоборот, они частично закрывают проблему нехватки людей. Для политэкономического анализа важно другое: экономические проекты требуют рабочей силы быстрее, чем территория способна воспроизводить собственное население.
И наиболее красноречивое признание ситуации сделало само российское правительство.
В феврале 2026 года была утверждена новая демографическая стратегия Дальнего Востока до 2036 года. Её основная цель — чтобы через десять лет в регионе проживало не менее 7,86 млн человек.
Подумайте над смыслом этой цифры.
После ТОРов.
После Свободного порта.
После дальневосточной ипотеки.
После десятков триллионов рублей капиталовложений.
После одиннадцати Восточных экономических форумов.
Одним из главных результатов следующего десятилетия государство считает возможность хотя бы удержать население примерно на нынешнем уровне.
Это, пожалуй, лучший комментарий к инвестиционной презентации ВЭФ.
Высокая дальневосточная зарплата: номинал и реальная покупательная способность
Официальная статистика доходов на первый взгляд тоже выглядит благополучно.
Средняя начисленная зарплата в ДФО в 2025 году составляла 112 224 рубля против 100 360 рублей по России.
Но реальная зарплата выросла за год только на 3,7% против 4,4% в среднем по стране. В Приморском крае при номинальной средней зарплате 96 177 рублей реальный рост составил всего 0,7%.
И здесь нельзя забывать стоимость жизни.
В декабре 2025 года росстатовский фиксированный набор товаров и услуг стоил:
25 783,7 рубля в среднем по России и 28 871,5 рубля в ДФО.
То есть примерно на 12% дороже. На Камчатке он стоил почти 40 тысяч рублей, на Чукотке — более 41,5 тысячи.
Если грубо разделить среднюю зарплату на стоимость такого набора, номинальное преимущество Дальнего Востока практически исчезает.
А среднедушевой денежный доход в 2025 году составлял 79 092 рубля в ДФО против 74 845 рублей по России.
Если использовать стоимость фиксированного набора как простейший коэффициент межрегиональной покупательной способности, то относительный результат ДФО получается уже примерно на 5–6% ниже среднероссийского.
Это не официальный показатель «реальной зарплаты», а расчётная иллюстрация. Но она прекрасно показывает проблему:
больше рублей ещё не означает больше доступных жизненных благ.
Высокая дальневосточная зарплата во многом является компенсацией высокой стоимости воспроизводства рабочей силы.
А внутри самого ДФО разрыв огромен.
Например, в Бурятии в 2025 году 14,1% населения находилось ниже границы бедности. Беднейшие 20% населения получали лишь 6% всех денежных доходов, тогда как наиболее обеспеченные 20% — 44,9%.
То есть средняя цифра прекрасно соседствует и с бедностью, и с высокой концентрацией дохода.
Дальневосточная ипотека: доступное жильё или доступный долг?
Особенно наглядно классовое противоречие проявляется в жилье.
Дальневосточная ипотека считается одним из главных социальных достижений последнего десятилетия. Льготный процент действительно позволил тысячам семей приобрести квартиры.
Но снижение стоимости кредита не означает снижения стоимости самого жилья.
По установленной Минстроем средней рыночной стоимости на III квартал 2026 года один квадратный метр в Приморском крае оценивается в 182 527 рублей. В Сахалинской области — 194 486 рублей, на Камчатке — 178 642, в Забайкалье — 175 850 рублей.
Квартира площадью 50 квадратных метров в Приморье по такой оценке — около 9,1 млн рублей.
При средней начисленной зарплате в Приморье около 96 тысяч рублей это почти восемь полных годовых зарплат до налогов, если человек всё это время вообще ничего не ест, не ездит, не лечится и не воспитывает детей.
Поэтому государство фактически решает не только проблему доступности жилья.
Оно решает проблему доступности кредита на дорогое жильё.
И результат хорошо виден в банковской статистике: ипотечный долг жителей Приморья к 1 июля 2026 года достиг 367 млрд рублей, увеличившись за год ещё на 10,9%.
То есть рядом с показателем «семья получила льготную ипотеку» существует другой показатель:
семья получила двадцатилетнее обязательство перед банком.
Но субсидирование процента необходимо рассматривать ещё и как государственную поддержку спроса на продукт строительного и банковского капитала.
Доступность кредита и доступность жилья — не одно и то же.
Дорогие новостройки рядом с ветхим жильём
Есть ещё более резкий контраст.
Российское правительство в документах по развитию Дальнего Востока само фиксировало, что доля ветхого и аварийного жилья в макрорегионе примерно в 2,5 раза превышала среднероссийский уровень, а ввод жилья отставал примерно в полтора раза.
В сельских населённых пунктах полностью благоустроенным было лишь около 15,2% жилищного фонда против почти 70% в городах. Там же государство прямо признавало недостаточную доступность медицинской помощи, образования, культуры и спорта в удалённых территориях.
Часть этих показателей относится к базовым данным предыдущих лет, и программы расселения действительно идут.
Но сама проблема никуда не исчезла: в действующих программах государство по-прежнему ставит задачу снижать долю населения, живущего в аварийном фонде.
Так возникает очень характерный пространственный капитализм:
в одном месте — новый экспортный терминал стоимостью миллиарды;
в другом — ветхий жилой фонд;
во Владивостоке — дорогая новостройка;
в удалённом посёлке — проблема с коммунальной инфраструктурой.
Противоречия здесь нет только для капитала.
Порт и жилой дом выполняют принципиально разные функции.
Порт непосредственно участвует в обороте капитала.
Жильё рабочего является условием воспроизводства человека.
И именно второе при капиталистическом способе производства постоянно стремятся превратить либо в частную ответственность самого работника, либо в расход государства.
Больницы и школы: цена «оптимизации»
Ещё показательнее социальная инфраструктура.
Росстат показывает, что в старых сопоставимых границах Дальневосточного федерального округа число больничных учреждений сократилось с 1011 в 1995 году до 430 в 2010-м.
В одном Приморском крае — со 172 до 99.
Здесь необходимо сделать важную методологическую оговорку: сокращение числа юридически учитываемых больничных учреждений нельзя механически переводить в формулу «закрыли 581 больницу». Часть изменений связана с реорганизацией, объединением и изменением структуры учреждений.
Но именно это и называется сжатием и укрупнением сети.
Для огромной малонаселённой территории разница между самостоятельной районной больницей и филиалом за сотни километров имеет вполне материальное содержание.
Со школами столь длинные статистические ряды ещё сложнее сравнивать из-за изменения методики учёта. Поэтому выдумывать красивую цифру «закрытых школ» я не буду — этим как раз занимается статистическая пропаганда, которую мы критикуем.
Но итог признаёт само государство: доступность образования и медицины в удалённых населённых пунктах недостаточна, а нынешние стратегии снова предусматривают земских врачей и учителей, выездные медицинские бригады, доставку пациентов и специальные меры для сохранения социальной инфраструктуры.
То есть после десятилетий «оптимизации» государство вынуждено заново оплачивать то, что рынок на такой территории воспроизводить не способен.
Человек живёт меньше, чем инвестиционный проект
Есть показатель, в котором сходятся медицина, условия труда, доходы, жильё, транспорт и вся социальная среда.
Продолжительность жизни.
По данным за 2023 год ожидаемая продолжительность жизни в ДФО составляла 69,81 года, тогда как в России в целом — 73,41 года.
Разрыв — 3,6 года. Причём с 2018 года он не сократился, а вырос: тогда разница составляла около 2,7 года.
Можно сколько угодно рассказывать о ВРП.
Можно добывать алмазы, золото, газ, нефть и уголь.
Можно перегружать миллионы контейнеров.
Можно регистрировать триллионы рублей активов на острове Русский.
Но продолжительность жизни — это тоже экономический показатель.
Только он показывает не скорость обращения капитала, а условия воспроизводства человека.
Почему СССР даёт совершенно другую картину
И здесь сравнение с Советским Союзом становится особенно показательным.
Разумеется, сравнивать территории необходимо корректно: нынешний ДФО после 2018 года включает Бурятию и Забайкалье, поэтому для длинного исторического ряда надо брать старую сопоставимую дальневосточную географию.
И результат буквально на порядок.
В 1926 году городское население советского Дальнего Востока составляло около 368 тысяч человек.
В 1989 году — уже 6,027 млн.
Рост — более чем в шестнадцать раз.
Не на 10%.
Не на 20%.
Более чем в шестнадцать раз.
К 1989 году в старых границах на советском Дальнем Востоке проживало около 7,95 млн человек, из них более шести миллионов — в городах. Уже к переписи 2002 года, после первого десятилетия капиталистической реставрации, население этой территории сократилось примерно до 6,69 млн, городское — примерно до 5,08 млн.
СССР создавал не только точки извлечения ресурсов. Он создавал систему расселения.
Предприятие появлялось вместе с энергетикой.
Энергетика — вместе с городом.
Городу требовались дома.
Работникам — школы и детские сады.
Городу — больница, техникум, институт, дворец культуры, общественный транспорт.
Это могло быть дорого.
Это могло никогда не окупиться как отдельный коммерческий проект.
Но плановая экономика могла содержать такую систему, потому что отдельная школа или больница не обязана была приносить прибыль.
И именно поэтому городское население Дальнего Востока в советский период смогло увеличиться более чем в шестнадцать раз.
Два разных способа освоения пространства
Здесь и обнаруживается формационное различие.
Советская модель выглядела примерно так:
общественная собственность → план → предприятие → энергетика → город → жильё → школа → больница → образование → воспроизводство населения → дальнейшее развитие производительных сил.
Капиталистическая модель организована иначе:
месторождение → инвестор → государственные льготы → инфраструктура → транспортный коридор → порт → внешний рынок → прибыль → накопление капитала.
Город может присутствовать и в этой системе.
Но уже не как цель.
Он существует как необходимое условие функционирования капитала.
И если для ГОКа нужна дорога — дорога появится.
Если экспорт требует глубоководного терминала — терминал будет построен.
Если собственнику российского капитала после санкций нужна безопасная юрисдикция — для него создаётся САР на Русском острове.
Но если маленькому населённому пункту необходима больница, содержание которой никогда не окупится?
Здесь рыночный механизм перестаёт работать.
Школа в удалённом посёлке не создаёт прибыль.
Регулярный самолёт для нескольких тысяч жителей может быть убыточен.
Больница с резервом коек экономически «неэффективна».
Доступная квартира означает меньшую ренту и меньшую прибыль девелопера.
И тогда появляются слова:
оптимизировать, укрупнить, объединить, субсидировать.
То есть капитал передаёт стоимость воспроизводства человека государству.
Общественные расходы — частное присвоение
Именно здесь находится главный сюжет ВЭФ.
Современное производство на Дальнем Востоке всё меньше является частным в материальном смысле.
Государство строит транспортную инфраструктуру.
Государство развивает энергетику.
Государство предоставляет инвесторам землю.
Государство создаёт специальные налоговые режимы.
Государство субсидирует проценты.
Государство финансирует подготовку кадров.
Государство субсидирует ипотеку работников.
Государство создаёт специальную юрисдикцию, куда крупный капитал может вернуть активы после западных санкций.
Общество оплачивает колоссальную часть общих условий производства.
Но право присвоения результата сохраняется за отдельным собственником капитала.
Это классическое противоречие капитализма:
производство становится общественным, присвоение остаётся частным.
Капиталист может сказать, что построил предприятие на собственные деньги.
Но без железной дороги, электросети, порта, образования работников, правопорядка, государственной кредитной системы, социальной инфраструктуры и всего накопленного обществом знания его капитал практически беспомощен.
Современный крупный производственный объект вообще невозможен как автономная частная деятельность.
Чем сложнее становятся производительные силы, тем общественнее становится сам процесс производства.
А частное присвоение всё сильнее превращается в юридическую оболочку над этой общественной системой.
В чём предел путинской модели
Поэтому проблема Дальнего Востока вовсе не в том, что туда «не идут деньги».
Деньги идут.
И их действительно много.
Проблема состоит в том, куда их направляет логика капитала и что считается результатом.
Капитал прекрасно развивает отдельные высокорентабельные узлы.
Месторождение.
ГОК.
Газовый комплекс.
Контейнерный терминал.
Угольный порт.
Экспортную железную дорогу.
Дата-центр.
Но он не способен сам по себе обеспечить равномерное воспроизводство огромной территории как пространства человеческой жизни.
Потому что доходность порта можно посчитать.
А доходность того, что человек в удалённом дальневосточном городе проживёт на пять лет дольше, для частного собственника посчитать невозможно.
Вот здесь и проходит предел капиталистического развития российского Дальнего Востока.
Не технологический предел.
Не отсутствие денег.
Не отсутствие природных ресурсов.
Предел задают производственные отношения.
Можно вложить ещё 25 триллионов.
Можно вложить 50.
Можно удвоить портовые мощности.
Можно заполнить остров Русский активами российских миллиардеров.
Можно построить новые терминалы и роботизированные ГОКи.
Но если целью производства остаётся самовозрастание капитала, развитие территории будет подчинено географии прибыли, а не географии человеческих потребностей.
Отсюда парадокс нынешнего Дальнего Востока:
капитал растёт — население не растёт;
порт растёт — город может сокращаться;
инвестиции растут — больницу приходится субсидировать;
новостройки дорожают — ипотечный долг населения увеличивается;
мигранты приезжают — естественная убыль всё равно не компенсируется полностью;
триллионы активов возвращаются в российскую юрисдикцию — но собственность остаётся частной.
Санкции лишь ускорили этот процесс.
Они фактически национализируют географию российского капитала, но не его социальную функцию.
Капитал возвращается в Россию.
Но от этого он ещё не становится общественным.
Потёмкинская деревня
Поэтому я называю ВЭФ Потёмкинской деревней не потому, что за красивыми павильонами находится пустое поле.
Это было бы слишком примитивно.
За ними находятся реальные порты.
Реальные ГОКи.
Реальные железные дороги.
Реальные миллиарды и триллионы.
Но они предъявляются как доказательство совсем другого явления — развития общества.
Вот в чём подмена.
Инвестиции выдают за благосостояние.
Количество инвестиционных проектов — за индустриализацию.
Номинальную зарплату — за реальную покупательную способность.
Льготную ипотеку — за доступное жильё.
Возвращение олигархических активов из иностранных юрисдикций — за инвестиции во Владивосток.
Расширение портов вследствие санкционного разворота на Азию — за доказательство первоначального успеха дальневосточной политики.
А главный критерий остаётся за пределами сцены ВЭФ.
Надо убрать с экрана триллионы и посмотреть на человека.
Сколько людей живёт на Дальнем Востоке?
Почему даже миграционный приток пока не покрывает естественную убыль?
Почему стратегической целью государства стало просто сохранить около 7,86 миллиона жителей?
Сколько лет живёт человек?
Какую квартиру он способен приобрести?
Сколько своего дохода отдаёт за жильё?
Есть ли рядом больница?
Не превращена ли районная школа в несколько часов дороги?
Как выглядит его дом?
И, наконец, кому принадлежит созданное его трудом богатство?
Именно после этих вопросов заканчивается ВЭФ и начинается политическая экономия.
Советский Дальний Восток дал же очень материальный результат: его городское население за несколько десятилетий выросло более чем в шестнадцать раз.
Капиталистическая Россия после десятков триллионов инвестиций ставит перед собой задачу хотя бы не потерять нынешнее население.
Это не случайность.
Это разница двух путях развития.
Социализм способен строить город потому, что город нужен обществу.
Капитал строит объект тогда, когда объект нужен воспроизводству капитала.
Поэтому главный вопрос к путинским 25 триллионам звучит очень просто:
где люди?
Пока ответа на него нет, «развитие во благо людей» остаётся красивым лозунгом на фасаде Потёмкинской деревни Восточного экономического форума.